Однажды немцы устроили такое представление: на территории лагеря в небольшой клетке, окруженной колючей проволокой, поместили двух евреев, раздетых догола. Только на ногах у них были надеты ботинки. А ведь сейчас зима, а не лето. Их заставили драться на кулаки. Дрались они до тех пор, пока один из них не падал в снег. На смену побежденному, в клетку вталкивали другого еврея. И так продолжалось до тех пор, пока в клетке не побывают все евреи. Во время игры на кулаки их заставляли кричать «Бей евреев!». И попробуй только ослушаться. После этого «представления» мы евреев больше не видели. В живых, конечно, их немцы никого не оставили. Или их всех расстреляли или они умерли от тяжелых нечеловеческих условий.
Кроме евреев немцы еще искали цыган, но ни одного найти не смогли. А возможно их даже совсем среди пленных не было.
В офицерском корпусе было несколько евреев, но немцы их не опознали, а более тщательную проверку не устраивали. Никого не раздевали. А офицеры не будут выдавать своих товарищей. Да и вообще в наш корпус немцы редко заглядывали, а полицейские даже боялись заходить. Одного полицая однажды проучили, причем здорово. Он жаловаться никуда не пошел. Хоть и в плену, а офицерский состав держался сплоченно. Все невзгоды переносили сообща вместе, а не по отдельности.
В Ростовском лагере из разведчиков я встретил только Жорку Мухина. Остальные все сумели разбежаться, видимо, когда гнали по Батайску и Ростову. Можно с уверенностью сказать, что они уже у своих, на то они и разведчики. А Жорке, как и мне, не повезло. Жорка из большого корпуса перешел прямо в нашу камеру. Я сказал, что это мой большой близкий друг. Никто против ничего не имел, и Жорка стал жить у нас. Жорка – бывший моряк, сверхсрочник, во флоте прослужил более восьми лет. Воинское звание у него старшина какой-то статьи. Ему было что-то около тридцати лет. Дома, в родном своем Чкалове, у него старики-родители и больше никого. Все время он их только и вспоминал. Часто говорил мне, что не увидят меня больше никогда мои старые родители. Ничего-то они обо мне не узнают. Он не верил в то, что из лагеря можно вырваться живым. На этапе еще можно, а здесь нет. Дело дрянь…Короче говоря, Жорка пал духом.
В офицерском корпусе находились несколько офицеров из 55 бригады, из той же что и я. Некоторых я знал и раньше немного. Вернее, не знал, а только видал. Вот здесь-то и пришлось многое узнать о том последнем бое, который для нас закончился так трагически. Некоторые офицеры подтверждали то, что в этом бою погибли командир бригады, начальник штаба и еще несколько других работников штаба. Пленный в/врач рассказал, как немецкие танки разбили за селом сарай, в котором находилось больше сотни тяжело раненых солдат. Почти все они погибли в горящем сарае. Вот у этого сарая в/врач и попал в плен с несколькими медработниками. Об этом зверстве мы раньше не знали. И в самом селе, рассказывал врач, раненых тоже много осталось. Возможно, что и они все погибли. О том, что раненых наших эвакуируют в госпиталь немцы, вряд ли в это кто-нибудь верил.
Плен…Да…Нехорошее это явление, плен. Каждый его тяжело переживает, не только физически, но и морально. Сколько было переговорено насчет плена длинными зимними вечерами. Сколько ни спорили и ни доказывали друг другу, а все равно приходили к одному выводу – виноваты. А как же иначе? При каких бы обстоятельствах ты не попал в плен, плен есть плен. А плен – это самое позорное явление. Основной спор шел о том, что если, например, мы сумеем вырваться на свободу, а затем попадем к своим? Как тогда поступит командование Красной Армии с нами? Что с нами сделают? Ведь мы же нарушили присягу, так ведь? А за нарушение присяги знаете, что полагается? То-то! Пехотный капитан Иванов Иван Иванович говорил: «Ничего, товарищи, страшного нет. Постараются разобраться, при каких обстоятельствах ты попал в плен. Почему не мог сражаться до конца? Пусть даже временно лишат тебя офицерского звания и пошлют в штрафбат. Проявишь там себя и останешься жив, и тогда тебя снова восстановят в звании. Тогда никто тебя упрекать не станет. Ну, а если уж придется в этом штрафбате погибнуть, все равно твои грехи будут прощены. За тобой никакой вины не будет. Родина, она как мать родная, может и наказать, может и простить. Я лично согласен понести любое испытание, лишь бы только быть у своих».
Многие согласны с мнением капитана Иванова, но находились и такие, которые рассуждали совсем иначе. Можно сказать, даже запугивают. Как же иначе понимать, если ст. лейтенант Прокопенко говорит, что если кому из нас посчастливится вырваться из плена и попасть к своим, то командование с таким церемониться не будет. Если только чудом не расстреляют, то пошлют туда, где одиннадцать месяцев зима, а остальное лето. Или как еще говорят, где Макар телят не пас. Он настойчиво доказывал, что никто с тобой разбираться не будет, при каких обстоятельствах ты попал в плен. Есть, когда разбираться! Изменил присяге? Изменил. Вот и получай. Попробуй, разберись сейчас, кто сражался до последнего патрона, а кто струсил и поднял руки. В общем, гадать незачем, как да что, неизвестно еще, что нас ждет в лагере. Если не умрем с голоду, при отступлении немцы могут всех уничтожить к чертовой матери. Бои идут уже где-то около Ростова. Хорошо уже слышно артиллерийскую канонаду. Наши самолеты бомбят объекты города днем и ночью.
Лагерные полицаи часто совершенно без каких-либо причин избивали пленных. Однажды несколько подвыпивших полицаев вломились в наш корпус. Они хотели испробовать прочность своих палок на офицерских спинах. Но не тут-то было! Даже здесь, в стенах ненавистного лагеря, пленные офицеры сумели постоять за себя. Двое полицейских еле-еле унесли ноги, а троих избили до полусмерти, а затем вытолкнули наружу. Все после этого ждали, что нагрянут немцы и учинят над нами расправу. Нет, немцы не пришли. Можно думать, что полицаи не пожаловались немцам. Это, пожалуй, вернее всего. Побоялись не нас, а немцев. Раз их побили пленные, то это уже не надежные полицаи и немцы их могли попросту выгнать. А окажись они снова среди пленных, плохо бы тогда им было. Пленные ничего не забыли. Они припомнили бы все их злодеяния и рассчитались бы с ними по всем правилам. После этого случая ни один из полицаев не заходил в наш барак. Поняли, сволочи, чем там пахнет! Не на тех нарвались!
По лагерю разносятся слухи, что немцев выбили из Батайска, и уже завязываются бои за Ростов. Слухи были достоверные. Артиллерийская стрельба была уже где-то совсем рядом. И вот в один из этих дней всех пленных выгнали из корпусов на построение. Собралось все начальство и охрана лагеря. Полицаи наводили порядок, но палки в ход не пускали, хотя и махались ими. Началась проверка вещмешков и карманов. Искали огнестрельное оружие и кинжалы. Это уже не первый обыск был, так что огнестрельного оружия никто не обнаружил. А вот кинжалов несколько нашли. Проверка была, можно сказать, поверхностная. Торопились очень, так что кое у кого кинжалы должны остаться. Остальные вещи не трогали. Спросили, кто из пленных хорошо знает немецкий язык. Такой нашелся из числа пленных офицеров. Киевлянин старший лейтенант Борисенко. И вот сейчас этот Борисенко получил должность переводчика и тут же приступил к исполнению своих обязанностей.
Пленным объявили, что они переводятся в другой лагерь. Идти придется своим ходом. Расстояние будет большое. Предупредили, чтобы все слабые и больные вышли из строя. Их отправят железной дорогой. Строго предупредили, чтобы во время марша был полный порядок. Тот, кто без разрешения будет выскакивать из строя или попытается бежать, будут расстреляны конвойными. Отставать тоже нельзя.
Каждому пленному выдали по полбуханки ерзац-хлеба. Примерно через час колонна в тысячу человек под охраной многочисленного вооруженного конвоя вышла из ворот лагеря. А еще спустя полтора или два часа вышла вторая колонна в тысячу человек. В эту колонну вошел весь офицерский состав. Кроме офицеров тут много было казахов, узбеков и других народов Азии и Кавказа. Много было и русских. В общем, колонна разношерстная. А вот конвой этой колонны полностью состоял из русских и украинцев. Были среди конвойных и несколько полицаев лагеря, но большинство прибыли откуда-то новые. Все такие здоровые верзилы с красными, опухшими от вина, рожами. Может тоже были когда-то пленными, но нисколько не походят, больно уж сытыми являются. Отъелись где-то. Вооружены были по-разному: у кого наш советский автомат, у кого немецкий, а у большинства винтовки и карабины. Одеты они тоже кто во что: кто в гражданском, а кто в полувоенной форме, в нашей или немецкой. В общем, выглядели они настоящими бандюгами с большой дороги.
