Мысли летели тревожной волной; опутывали и тянули куда-то вниз.

На дне глубокого водоворота из самого страшного сна смутно поблёскивало что-то вроде… возможности?

Кому что доказать? Кого обойти?

…Он закрывает глаза и прикасается губами к бледному запястью. Запястье пульсирует, доверчиво поддаваясь ласкам. Коридор расплывается от её низкого стона.

Сердце ухает в низ живота и плачет… плачет… плачет…

– Доказать себе, – хрипло прошептал Адвокат. – Доказать себе, что у тебя есть повод. Что она не клала тебя на лопатки.

– Что ты будешь таскаться за ней, чтобы выиграть бабло, – с непроницаемым лицом отчеканил Прокурор.

Что ты сам так решил.

– Обойти Петренко, – продолжал Адвокат; его голос креп. – Он успел разглядеть её и увидел в ней всё то же. Он может получить эти глубоководные эмоции раньше тебя.

– Победить Варламова, – спокойно пояснил Прокурор. – Осадить кретина, который рядом лишь затем, чтобы пить халявное пиво и быть очевидцем твоей уязвимости.

– Обойти того, кто не поддаётся ничьим крючкам, и победить того, кто ждёт твоих ошибок, – тихо проговорил Судья, пристально глядя на Хозяина.

Нырнуть в атласное море оправданным победителем.

– Это мерзость, – продолжал Прокурор, скрестив руки на груди. – Ты ведь сам знаешь, что это. Это мерзость. Олег прав: на людей спорить нельзя.

– Никто никогда не узнает, – пожав плечами, неуверенно проговорил Адвокат.

Нельзя. На людей нельзя.

Это повод получить всё.

Ты же хочешь всё?

Бар начал приобретать очертания. Голова кружилась; мокрые ладони липли к джинсам.

Ты же хочешь всё?

На человека… Олег прав…

Олег всех высмеивает, а её попытался защитить.

На человека нельзя спорить.

Ты же хочешь этого? И даже большего.

Большего. Большего. Большего.

Да.

– ОПРАВДАН! – выкрикнул Судья, ударив молотком по подставке.

– Ты мерзость, – пожав руку Хозяина, тихо сообщил Прокурор.

– Никто никогда не узнает! – в отчаянии прошептал Адвокат.

…Шагнув к Варламову, Свят протягивает ему левую руку; рука трясётся от локтя до пальцев.

У всего и всегда есть причина.

У всего и всегда.

– На пятьсот, – слышит он свой хриплый голос. – Что пересплю с ней.

Варламов долго смотрит ему в лицо, и его рот уродует пошлая ухмылка.

– О нет, – наконец говорит он. – «Пересплю» – это несерьёзно. Это тебе раз плюнуть. Теперь уже я спорю на то, что ты не только не сможешь трахнуть её, но и… что заучка на царевича в жизни не западёт. Итак… – голос Артура подрагивает от плохо скрываемого торжества. – Спорю на пятьсот долларов, что ты не сможешь её трахнуть и влюбить в себя.

Трахнуть и влюбить. Трахнуть и влюбить.

…Звон в ушах. Стук молотка.

Олег стоит сбоку, и в его взгляде сверкает презрение. Его губы плотно сжаты, а руки сложены на груди.

В горле догорают отрывистые ноты Linkin Park.

Трахнуть и влюбить.

– СМОГУ! – выплёвывает Свят. – И ТО, И ТО! НО БЕЗ ОТЧЁТНОСТИ! ОЛЕГ! РАЗБЕЙ!

Отмени всё.

– РАЗБИВАЙ!

Сделай хоть что-нибудь!

Петренко медленно шагает ближе и корявым скользящим ударом бьёт по их переплетённым рукам. Гулкий хлопок ещё висит в воздухе, а он уже брезгливо отступает, опустив глаза. Под его подошвой хрустит маленькая рюмка.

Варламов скалится и жеманно раскидывает ладони – будто желая разделить со Святом братское объятие.

Чтоб ты провалился.

Не в силах больше произнести ни слова, Святослав швыряет на диван несколько купюр, хватает куртку, молнией пересекает зал и вылетает на чёрную улицу. Тяжёлая дверь бьёт по ограничителю и возвращается к косяку с глухим стуком.

Тело всё ещё шатается, а голова гудит, как подбитый истребитель.

Наконец. Воздух.

К чертям. Всё к чертям.

Сгори оно адским огнём.

С центральной площади доносится плавный перезвон колоколов костёла. В соседнем квартале визгливо кричат чьи-то тормоза.

Ослепнуть… оглохнуть… Больше ни одного звука… ни одного ощущения…

Мокрые кроны над головой остро шелестят. Город почти спит; почти.

Куртка всё ещё в руках, и волоски на голых предплечьях встают дыбом.

Воздух плотный, тяжёлый и вязкий; мутный и ледяной.

Тёмные здания вокруг что-то свирепо шепчут; качаются, тянут к нему руки и шипят. Они хотят выкорчеваться из своих фундаментов, шагнуть сюда и сомкнуться тугим кольцом, заключив его пьяное тело в тесную клетку сделанного им выбора.

…Проклятая ты сука. Провались ты сквозь землю.

Задуши меня этим чёрным атласом.

Только не смотри на меня. Только не стони мне в уши.

Только выбейся из головы.

Грудь и голову заполняет молчание. Глухое. Топкое. Засасывающее.

Молчание.

Сиплый выдох наконец находит путь наружу, и Свят пугается звука своего дыхания.

Повинуясь странному порыву, он оглядывается и смотрит на своё отражение в зеркальной двери бара.

Но сейчас с ней что-то не так.

Выпрыгнув из зеркала, на него летит мощная волна.

Волна?

Ему страшно так, что он не чувствует ног.

Волна рассекает безлюдную улицу и смывает каждую альтернативу на своём пути. Она ярко-алая. Густо-золотистая. Нежно-мятная. Иссиня-чёрная. Ослепительная. Шумная. Горячая. Непреклонная.

И он понимает.

Рубикон. Это Рубикон.

Грозное порождение его пьяного мозга. Краткий пересказ гнусного вечера.

Жребий брошен.

Он яростно сжимает кулаки, и два заживших пореза на сгибах снова превращаются в раны.

Дыши, Вера. Пока мы ещё над поверхностью.

Дыши, мой Рубикон.

…Добравшись до квартиры, Свят падает на тахту и проваливается в тревожный сон, который плачет в ушах расстроенной скрипкой… Он тонет в атласном море и до рассвета пытается всплыть… Но чёрное море замёрзло, и он лишь режет лоб коркой бугристого льда… Снова и снова ощущает на своей шее тонкие пальцы, по которым льётся поток золотой крови из располосованных смычком вен.

– Работай, пока никого нет! – прошипела Верность Себе, толкнув Хозяйку в спину.

Отведя взгляд от покрытого каплями окна, девушка по шею закуталась в покрывало.

Грело оно, правда, не лучше, чем гусиная кожа.

Хартия Вольностей расплывалась перед глазами. Мозг молил о пощаде; просил схлопнуть страницы и плюнуть на курсовую.

Ангелина и Настя галопом унеслись на встречу с коридором и кухней, где летали обрывки шуток, флирта и сплетен за последние несколько дней. Соседки по комнате и не думали сопротивляться соблазну нырнуть в дерьмовую гущу событий.

Вот уж точно. Дерьмо, в которое ты погрузилась, становится всё гуще.

Общага гудела, перемалывая Самайн и предвкушая День студента. Как справедливо подметил невозмутимый немец-четверокурсник, плотность населения общей кухни по вечерам достигала «eine Million Menschen pro einen Quadratmeter28». Человеческая возня немыслимо шибала по мозгам. Благо, местные курильщики держали окно кухни настежь открытым в любую пору года.

Вампир бы оценил.

Открытые окна перенаселённых кухонь падали на сенсорные раны подорожником.

А вот щели комнатных окон навевали тихое уныние.

Четыре ребра батареи свирепо сообщали: «Мы греем как можем». Тонкий шпингалет болтался в петле не по размеру и звонко клацал всякий раз, как подбитая сквозняком створка отлетала и с треском возвращалась назад.

Укрывшись плотнее, Вера подложила под поясницу подушку и опёрлась на стену.

И если пояснице было тепло, то остальной спине – не очень.

Уныло сложив ноги по-турецки, девушка опёрлась локтями на колени, уткнулась подбородком в ладони и закрыла глаза.