Миска тут же заполнилась активными пальцами.

– У самих тыквы в штанах двоились, – нараспев протянул Артур. – Не могли выбрать между тыквой, с которой припёрлись, и тыквой поаппетитнее.

– Олежка на День Святых грешницу привёл? – поинтересовался Авижич, отряхивая с пальцев арахисовую соль.

– Выглядела зрелой тыква, – отозвался Олег. – А оказалась… как это? – постучал он по лбу длинным пальцем. – Бессортовой, вот.

Безвкусной.

Елисеенко ощутил, как губы растягиваются в ухмылке. Невозможно было не смеяться, когда избирательный книголюб начинал рассуждать о субъектах противоположного пола.

И главное, всегда метафорично и в самую точку.

Слово «метафора» вскинуло ненужные ассоциации, и он поспешно закрутил светло-золотой фонтан. Хмель проник в мозг, и напряжённые нейроны наконец расслабились.

Незачем снова тыкать в них раскалённым железом.

– А к концу вечера на мне висело уже два бессортовых образца. Один мой, второй елисеевский – вероломно покинутый своим овощеводом, – монотонно продолжал Олег, активно прихлёбывая пиво. – Я был почти грядка.

– Для друга ничего не жалко, – протянул Свят, скрупулёзно вытирая стол салфеткой.

– Я сапиофил, пардон, – припечатал книголюб. – А Мариша у нас – ветеран ментальных шаблонов. Третий сорт не брак, но…

– Щелевой полупроводник, – заключил Никита, лениво откинувшись на спинку дивана.

Над столом грянул дружный хохот.

А говорят, технари не знают метафор.

– …спин-орбитально отщеплённой дырки, – продолжал собирать овации физик. – А с кем царевич ускакал?

– Один, – буркнул Елисеенко; щёки ныли от смеха. – Задолбался.

Варламов криво ухмыльнулся и придвинулся ближе к нему. Свят мысленно закатил глаза.

Ну всё, поехали, надевай шлем.

– Царевич, Никит, бросил свою отщеплённую дырку, а заодно и услужливую свиту на произвол судьбы, – пророкотал Артур, хлопнув Елисеенко по спине. – Всё могут короли.

– Всё могут короли, всё могут короли, – подхватил успевший обогреться пивом Петренко. – И судьбы всей земли вершат они порой…

Было самое время натягивать беспечную маску, но что-то внутри тревожно ныло.

Прости, «Warsteiner». Один в поле не воин.

– Коньяка принесите! И маслин! – заметив официантку, хмуро крикнул Свят.

– НО ЧТО НИ ГОВОРИ! ДОЛБИТЬСЯ ПО ЛЮБВИ! НЕ МОЖЕТ НИ ОДИН! – проорал ему в ухо Варламов. – НИ ОДИН КОРОЛЬ!

Разносчица справилась быстрее пули, хотя обычно в ЭльКрафте официантской милости приходилось ждать минут двадцать. Водрузив на стол коньяк, она остановила на Святе красноречивый взгляд и угодливо захихикала.

Голоса Варламова, Петренко и Авижича вновь срослись в оглушительный ржач.

Отчего-то было стыдно; стыдно, липко и досадно.

– Черти вы, – лениво протянул Елисеенко, пряча глаза. – Визжите не хуже баб.

Вскрыв коньяк, он наполнил маленькую рюмку, опрокинул её в рот и сморщил лоб.

– Короля делает свита, – назидательно сообщил Петренко, воздев костлявый палец.

– Свита проспала падение короны к ногам чёрной ведьмы, – уронил Варламов.

Рука со второй стопкой слишком очевидно замерла на полпути ко рту.

Чёртово шпионское логово.

– Какого хрена ты несёшь? – стараясь придать лицу властное выражение, надменно бросил Свят.

– Да ладно, не дебилы тут сидят, – хохотнул Артур.

Как невовремя перестали ими быть.

В груди начала подниматься злость, разбавленная коньяком.

– Да ты не парься так, царевич, – продолжал Варламов; он не дождался реакции, и его радость была неполной. – Я бы и сам настрелял по этим плечикам.

– Жёсткий Линкин Парк маленькими губками? – негромко уточнил Петренко.

Злость поползла по горлу резвее.

Как мило. Как наблюдательно.

Страшно представить, в какие охренительные эпитеты может завернуться её внешность под его писательской рукой.

– Вот ты буксуешь, а Леопольд быстро просёк, – ехидное лицо Артура лучилось счастьем.

Даже слишком быстро.

Неопределённо фыркнув, Олег вернул небрежное внимание блюдцу с маслинами.

– Когда слова «настрелял бы» и «плечики» звучат рядом, у всех со вчерашним одна и та же ассоциация, – плотоядно пояснил Варламов.

Ассоциация у них, собаки.

– Не думал, что когда-то заморочусь этим, – в присущей ему манере неторопливо завёл Петренко, разглядывая капли на окне. – Но оказывается, есть бабы, которым просятся конкретные цветы. С этим Гатауллин обосрался, конечно. Тут однозначно. Белые розы.

– Бордовые, – немедленно возразил Свят, не успев подумать.

Метнувшийся к нему взгляд Петренко был одновременно язвительным и удивлённым.

Думай, что ляпаешь!

Стол под коньяком превратился в минное поле, а навыки минёра всё слабели.

– Вульгарщина, царевич, – помолчав, качнул головой Олег. – Только белые здесь.

Не провоцируй спор, сука, я и так уже наговорил лишнего.

– Царевичу виднее, – лениво изрёк Варламов; ему в очередной раз удалось кого-то стравить, и он светился от удовольствия. – Хотя, как по мне, ей хри… эти… Хризантемы нормально были бы. Синие или… как этот цвет? Как рубашка твоя.

Это бирюзовый, недоумок.

Ладони начали отвратительно подрагивать – мелко и мокро.

Подумал он, сука.

– Глянь, какой у Петренко стеклянный взгляд, – задумчиво протянул Адвокат. – Её представляет, явно. А Варламов, дебила кусок, хризантемы от роз, оказывается, отличает. И синий от бирюзового.

– Это всё не твоё дело. Ты только что думал, что пора завязывать с ней, – напомнил Прокурор, встряхнув Хозяина за плечи.

Коньяк начал подбрасывать в голову картинки огнедышащих жанров «Уланова плюс Петренко» и «Уланова плюс Варламов».

Долбаные кретины.

Петренко всё ещё рассеянно смотрел в окно, но на талантливого овощевода больше не походил. Казалось, сиди она здесь – и все его сальные шутки бы мгновенно переоделись.

Засунь себе в зад свои белые розы.

Положив локти на колени, Свят склонился к полу и прикрыл глаза.

– Тебе, может, хватит? – осторожно спросил его Никита.

Физик ограничился пивом и регулярно поглядывал на телефон.

– ВСЁ НОРМАЛЬНО! – вскинув лицо, рявкнул Елисеенко.

Кальянные дивы простучали каблуками к выходу, и парни остались единственными посетителями бара.

Какого чёрта? Вечером воскресенья тут должна быть толпа.

Ненавистные обычно, сейчас толпы казались спасением. В одной из них хотелось затеряться – лишь бы его плеча больше не касалось плечо Артура.

Лишь бы больше не делать за этим столом никакой вид.

Варламов не отводил от него глаз, катая по столу пустую рюмку. Привычное ехидство его взгляда было разбавлено раздражением и… азартом?

– Да ладно, нам-то можешь рассказать, – заверил он Свята, услужливо налив ему третью стопку. – Это царевичи только себя замечают. А мы-то видели, как ты на неё пялил. Видели мы? – повысил он голос, повернувшись к Олегу.

– Пару раз я видел, куда ты пялишь, да, – нехотя сообщил Петренко. – Пару раз. Не вели казнить: не на тебя хотелось смотреть. Тот самый случай, когда в первую секунду думаешь «Ого, какая песня», во вторую – «Ого, какие плечи», а в третью секунду почему-то достаёшь мозг из яиц и начинаешь размышлять о жизни.

Замолчав, Олег поднял и развёл ладони, будто с вызовом говоря: «Что тут скрывать?»

– Записал эту глубокую мысль? – съехидничал Авижич, толкнув его локтем в бок. – Сколько получилось, листов одиннадцать?

– Короче, пялил царевич, – упростил Артур вердикт графомана.

Коньяк знал своё дело и мерно ополаскивал мозг. В висках нарастала пульсация.

– Я не пялил, – тупо неубедительно отозвался Святослав. – Меня Марина пасла каждый долбаный миг.

Эта фраза сильнее других напоминала оправдание, и варламовский восторг можно было пощупать.

На кого ты злишься – на неё или на них?