Его голос звучал глубоко, тепло и твердо. Анна сомневалась в справедливости его слов, но ей ужасно захотелось ему довериться. Реальность давно уже потеряла для нее ясность.
– Откуда вам знать? В конце концов, вы просто незнакомец, с которым я говорю посреди ночи.
– Жизнь… не всегда проста, – неуверенно отвечал он.
На том конце линии тщательно подбирали слова. И нет, не потому, что у того человека были проблемы с общением, едва ли. У нее возникло чувство, что этот мужчина в принципе очень внимателен к словам, всегда их взвешивает и использует весьма экономно.
– Иногда случаются вещи… которые ты никак не мог предвидеть. И когда они происходят, то это выбивает тебя из колеи, переворачивает все с ног на голову, и жизнь может резко свернуть в другом направлении.
У Анны перехватило дыхание. Как он узнал? Что за чертовщина? Точно он заглянул к ней в голову и прочел все то, что она мыслила и чувствовала, но никогда никому не рассказывала.
– И когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, – продолжал он, – мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески.
Звучало все весьма логично и оттого достаточно убедительно. Конечно могло оказаться, что он просто выдавал то, что она хотела услышать, чтобы утешить названивавшую истеричку, и тем не менее в его словах была истина. Ясное понимание того, о чем он говорил.
«А вы – человек?» – хотелось спросить ей, но она уже вывалила на него столько глупостей; это явно был бы перебор. Так что, проглотив свой вопрос, она решила сменить пластинку:
– Спасибо вам, – прошептала она. – И простите… я больше не буду звонить, – а затем, посчитав, что рискует показаться грубой, добавила: – Доброй ночи.
Последовала недолгая пауза, будто он обдумывал ее слова.
– Доброй ночи… Анна.
И он пропал, отключенный привычным прикосновением ее большого пальца к экрану телефона. «Доброй ночи, Анна». Она не услышала той особенной улыбки, которая посвящалась ей одной. И все же в этом было что-то знакомое. Вот только она никак не могла разгадать.
«Впрочем, неважно», – подумала она, поднимаясь с дивана, и, обведя гостиную взглядом, направилась к лестнице. Больше она никогда не будет звонить по этому номеру.
Глава 9
Анна держала данное себе обещание – больше номер Спенсера она не набирала. Точнее то, что оказалось его бывшим номером. Она все же позвонила мобильному оператору и, после двадцатиминутного ожидания и переадресации по трем разным отделам, наконец разгадала тайну.
Она оплачивала номер Спенсера с общей кредитной карточки, которую больше ни для чего не использовала. Номер оставался активным, а вот срок действия карты истек еще в прошлом сентябре. Среди пятисот остальных неоткрытых писем в своем электронном ящике она отыскала срочное оповещение, что номер Спенсера будет заблокирован через шесть дней, если не будут предоставлены новые реквизиты. Их не предоставили, и его номер перешел другому владельцу.
По ее собственной вине эта жизненно важная связь со Спенсером была утрачена. Ничего странного или сверхъестественного. Дело было даже не в Боге, или судьбе, или ком бы то ни было, кто сидел бы и потешался над ней из-за облаков, играясь с ее жизнью. Все произошло только по ее глупости. Как бы ей хотелось перемотать время, вернуться в прошлое и прочитать то погребенное в горе собратьев письмо с предупреждением, пока еще не было поздно, чтобы поднять свой апатичный зад и позвонить в телефонную компанию.
Но потом она задумалась, что, будь у нее такая возможность, она бы не стала размениваться по мелочам, а вернулась бы к тому дню, когда Спенсер умер. Вместо того чтобы крикнуть ему на прощание, чтобы он купил молока, она бы сбежала по лестнице, нагнала его и, приперев к стене, впилась бы в него поцелуем. Это бы заняло не больше тридцати секунд, но тот пьяный водитель уже проехал бы дальше или свернул за угол. Ничего бы этого не случилось, и она не жила бы теперь в этом бесконечном кошмаре.
Так, все сильнее терзаемая этой мыслью, она провела следующие несколько недель до самого 23 марта, третьей годовщины его смерти. Накануне традиционного воскресного обеда чета Барри объявила, что он отменяется и они собираются вместе на день памяти, так что Анна взяла отгул. В районе одиннадцати утра она забралась в машину и выехала из Лондона.
Заметив краем глаза, как редели дома и магазины, сменяясь лесами и фермерскими угодьями, она взглянула на небо. Серый и угрюмый небосвод вот-вот обещал пролиться дождем. Безрадостно, но очень кстати. Предстоящий день вызывал у нее смешанные чувства. Уже на протяжении двух лет она проводила его с семьей Спенсера, вот и сегодня они предполагали сделать то же самое, но лишь теперь она задумалась. А может, этот день и в самом деле стоило проводить наедине с собой? Быть может, ей было необходимо посвящать этот день тишине и раздумьям?
Она вздохнула. В любом случае, сейчас менять планы было уже поздно. Это было бы проявлением неучтивости – если не верхом грубости – позвонить и заявить, что она не приедет.
Она бросила взгляд на телефон, закрепленный на приборной панели. Набрать номер мамы и услышать слова поддержки – вот что ей действительно хотелось в эту минуту. В Новой Шотландии было еще утро – ее мама, вероятно, была уже на ногах и ехала в соседний городок Галифакс.
В отношениях с родителями Анне приходилось соблюдать четкие границы. Все могло быть иначе, не живи они на другом континенте, но все было так, как было, и она была вынуждена с этим мириться. Пусть прошло уже три года, она знала, что они бы и теперь могли все бросить и приехать к ней, если бы почувствовали, что она страдает, но это было бы нечестно. Ведь у них своя жизнь, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее мама рисковала работой, которую обожала.
В конце концов она не выдержала и позвонила. Ведь по телефону можно говорить что угодно и при этом обходить действительно мрачные темы, которые ее беспокоили. Ей было не привыкать.
– Здравствуй, милая, – ответила мама, и Анна услышала на заднем фоне глухой гул проезжей части. – Я подозревала, что сегодня услышу тебя, но собиралась позвонить чуть позже, – она вздохнула. – Последние несколько дней я и сама много думала о Спенсере. Ты знаешь, как мы с папой любили его. С трудом верится, что прошло уже три года…
Анна глубоко вдохнула и отчаянно заморгала – мамины слова застигли ее врасплох.
– Как ты поживаешь? – мягко поинтересовалась мама.
– Я… справляюсь, – солгала Анна, но поспешила исправиться, признавшись: – Правда, сегодня что-то с трудом.
– Очередная поездка до крематория, а после – на фуршет к Гейл?
Анна поморщилась.
– Слава богу, нет. В этом году я бы не смогла смотреть на все эти бутерброды и закуски. Может, это и к лучшему. Поездки к Гейл и Ричарду начинают – даже не знаю – вызывать небольшие приступы клаустрофобии.
– В самом деле? А что так?
Анна сосредоточенно нахмурила брови, выходя на обгон машины, которая ползла вдвое медленнее остального потока.
– Сложно подобрать слова. Ты знаешь, как важно для меня поддерживать эту связь с семьей Спенсера, но иногда Гейл кажется мне немного отстраненной. Возможно, дело во мне…
Она умолкла, обдумывая слова. С самой новогодней ночи она была сама не своя. Тот вечер, тот звонок. Может, она просто слишком впечатлительная?
– Насчет Гейл… я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала мама. – Она всегда казалась мне чересчур… организованной.
Анна мягко усмехнулась. Это было метко подмечено.
– Я подумала об этом еще в тот раз, когда мы впервые собрались вместе поужинать, но со смертью Спенсера я прониклась к ней большим сочувствием, – мама на мгновение умолкла и вздохнула. – Я даже представить не могу, что бы я делала, если бы потеряла тебя, и я не вправе ее осуждать, если она… так всех строила в первые месяцы после его смерти. Каждый справляется с переживаниями по-своему.
– Да, – задумчиво ответила Анна, сворачивая на шоссе А21, ведущее к побережью, – контроль… наверно, это и есть способ Гейл справляться с переживаниями. Ей нравятся ее заботы, ее ритуалы.