— Кажется, будто ты что-то оторвала. О таком твои форумы что-нибудь говорили? — сквозь зубы прохрипел Грима, самую малость убрав кулак ото рта и тут же вернув его обратно.

— Говорили. При резких и неосторожных движениях могут произойти травмы, такие, как ушиб, вывих и перелом, — выдала чуть ли не заученную фразу Эовин, принимая нормальное положение. Ведь говорили, что нужно быть аккуратной? Говорили. Но нет, горячая казачья кровь — пьяная, а всё лезет куда-то, кататься ей, как на лошадке, вздумалось. Вот, докаталась.

— Это многое объясняет, — Грима убрал чуть подрагивающую руку ото рта и опустил на кровать, пальцами сжимая простынь.

Из-за стены снова раздался стук, более громкий и требовательный, чем прежде.

— Себе постучите, — одновременно прокричали они со всем раздражением, что уже успело накопиться в них за такое непродолжительное время.

Эовин присмотрелась к его члену и попыталась хоть как-то оценить масштабы произошедшего, но ничего, кроме лёгкой припухлости, не заметила. Но то была лишь первая-вторая минута, надеяться на заметные следы травмы не приходилось, и потому она, вооружившись знаниями из интернета, стремглав побежала на кухню, бросив своего неудавшегося любовника страдать в одиночестве ради благой цели: льда из морозильника. Положив горстку кубиков в еле найденный пакет, Эовин быстро отнесла получившийся компресс Гриме, а сама схватилась за его телефон.

— Я звоню в скорую, — голосом, не терпящим возражений, пробормотала Эовин.

— А, может, не надо? Мне уже лучше, — с этими словами Грима попытался встать, но тут же с обречённым стоном плюхнулся обратно на кровать, на что она лишь закатила глаза.

— Надо, Федя, надо.

========== Часть 4. Похмельное утро нового года ==========

— Почему он посинел?

Эовин в десятый раз за короткую поездку в машине скорой помощи закатила глаза. Её невероятно утомили повторявшиеся расспросы: всё ли будет в порядке, не останется ли он импотентом, сможет ли он хотя бы в туалет ходить и много чего другого в том же духе. Достать Грима успел и медсестру, которая тоже еле скрывала свои эмоции. Её от ругани удерживала профессиональная этика, а Эовин — пятьсот рублей «на шприцы» и честное пионерское, что, несмотря на алкогольное опьянение, она полностью контролирует свои действия и будет вести себя в машине как любой нормальный человек. Правда, любой нормальный человек уже давно бы не сдержался и как следует отчитал распустившего нюни больного. А то и хорошенько поскандалил с ним.

Думая о том, как несправедлива к ней жизнь, она пропустила мимо ушей ответ медсестры, зато испуганный крик Гримы не услышать было невозможно.

— Какое ещё кровоизлияние? — подскочил он на носилках, но Эовин быстро отреагировала, тут же надавив ему на плечо и заставив лечь обратно.

— Это всего лишь гематома, синяк, — исправилась медсестра, тяжело вздохнув, а Эовин закатила глаза в одиннадцатый раз.

— Его ведь не отрежут? — спросил Грима, обводя несчастным взглядом сидевших рядом с ним женщин. У медсестры уже не хватало слов и она просто мотала головой: то ли в знак отрицания, то ли начиная показывать своё недовольство.

— Да кому он сдался, кроме тебя? Успокойся, — пробормотала Эовин.

Она отвернулась и рассеяно взглянула в покрытое морозными узорами окно. Дороги пустовали. Фонари проносились мимо, сверкая своими огнями, дома стояли тёмными махинами. Небо посветлело. Приближался рассвет, встречали который немногие.

Вернувшись в прежнее положение, она заметила, как Грима окидывает её серьёзным, совершенно спокойным взглядом, от которого по её коже поползли неприятные мурашки. Казалось, будто он изучает её, анализирует, и чувствовать такое внимание на себе было отвратительно.

— Спой мне.

Грима был похож на лиса, которому прищемило капканом хвост. Эовин не любила охоту, во многом из-за жалостливости: она просто не могла смотреть в глаза тому, кто вот-вот умрёт. Но этот лис не умирал. Добрые егеря всего лишь хотели вытащить его хвост из капкана и слегка подлечить. Во взгляде этого лиса был вполне понятный и обоснованный страх, но кроме того ещё и нечто другое. Готовность вцепиться в неё зубами, расцарапать её лицо когтями, если она сделает хоть один неверный шаг. Эовин очень надеялась, что у неё всего лишь разыгралось воображение, и лучшим вариантом, по её мнению, было перевести всё в шутку.

— Полюбила парня я, да оказался без хуя. Да на хуя ж мне без хуя… — завела она «Частушки», но он тут же прервал её, схватив за руку.

— Не смешно, — устало выдохнул он. — Спой «Красиво».

Эовин лишь пожала плечами и начала петь. Поначалу она ничего не замечала, уверенная, что это лишь каприз, прихоть, и не более. Но, приблизившись к припеву, она вновь почувствовала на себе его тяжёлый пристальный взгляд. И внезапно она всё поняла.

— Красиво ты вошла в мою грешную жизнь, красиво ты ушла из неё…

Грима не моргал, и Эовин приложила все усилия, чтобы не сдаться, не проиграть ему в этом маленьком поединке. Как и в такси, он намекал, только теперь не говорил напрямую, сам, а заставлял её озвучивать его собственные подозрения единственно возможным способом и следил за реакцией. Она была слишком холодна с ним сейчас. Алкоголь ослабевал, усталость брала верх, а Грима был просто Гримой — не больше и не меньше. Она позволяла держать себя за руку, но не гладила по голове, не смотрела ласково, не успокаивала так, как успокаивала бы, если бы и впрямь была рядом, если бы и впрямь переживала за него не как за обычного человека, но как за близкого. Она не лицемерила и не скрывала, что не испытывала сейчас к Гриме никакой нежности.

— Но, играя, разбила мне душу, а ведь это совсем не игрушка…

По его щеке скатилась одинокая слеза. Эовин всеми фибрами своей души ненавидела, когда он так делал.

— Это сердце моё.

Он не выглядел подавленным, расстроенным от этих новостей, и даже жалким уже не казался. Полностью сосредоточив на ней своё внимание, он перестал притворяться жертвой и лишь немного показал хищное нутро. Едва не скалясь, Грима следил за ней с жадностью, заставлял обратить на себя внимание, не давал отвернуться. Будто говорил: «Как же так, милая, с первым криком петухов — и на попятную? Думаешь, я забуду? Не надейся, не забуду».

От короткого испуга Эовин вырвала руку из его хватки, и, к удивлению, он не стал её удерживать.

Вырвавшись из плена, она наконец обратила внимание на медсестру. Та тихонько сидела и вяло наблюдала за развернувшейся сценой — первый рассвет нового года оказывал тлетворное влияние не только на весело отпраздновавших, но и на работающих вопреки всему.

Эовин снова выглянула в окно, но пейзаж мало чем отличался от прежнего, хотя казалось, что они ехали целую вечность.

— Вы не подскажете, когда мы уже доедем до больницы?

*

Больница встретила теплом, холодным светом и хирургом Геннадием Адольфовичем, обладавшим широкой улыбкой крокодила Гены и производившим впечатление душегуба. Приметив его, Грима тут же ползком стал пробираться обратно к выходу, уверяя, что в российских больницах все как мухи выздоравливают, и он сам не успел войти в лазарет, как уже оказался здоров, но Эовин быстро развернула его обратно и затолкала в распростёртые объятия слишком бодрого врача, разменявшего как минимум восьмой десяток.

Зачем-то Грима попытался пропихнуть её как невесту, упрашивая взять её с собой хотя бы на УЗИ и всовывая отказывающемуся доктору купюру. Плюсом ко всем своим недостаткам Грима был то ли жмотом, то ли кутилой, спустившим все деньги на неё. Иначе объяснить, почему он упорно впихивал Геннадию Адольфовичу невесть откуда взявшиеся бумажные десять рублей, Эовин не могла.

Геннадий Адольфович, не будь дурак, начал задирать ценник. Но десяточку прикарманил.

— Какая же она вам невеста, сразу видно, что из Красноярска. Вот была бы она из Ярославля или хотя бы из Архангельска, то было бы совсем другое дело. А с невестами из Красноярска не пускаем.