С каждым словом Эомер становился всё серьёзнее и серьёзнее, и Эовин это не нравилось. Мало того, что он испортил ей сон, так ещё и собирался промывать ей мозги в реальности. Не то чтобы его опасения были безосновательными, но он давил именно на то, о чём думать хотелось в самую последнюю очередь. Час икс — день рождения дяди — приближался, и чем меньше дней до него оставалось, тем проще Эовин впадала в панику.

— Сейчас обед, имею право.

— Сестрёнка, я же тебе добра желаю, — говорил Эомер назидательно, с толикой той житейской мудрости, какой он, видимо, набрался за те пять лет, что провёл в этом мире, пока не родилась она.

— Чья бы корова мычала, — не выдержав, Эовин подняла голову и пошла в атаку. — Сам со стероидов не слезает, а меня ещё учит.

— Это не стероиды, — возмутился Эомер, — а биологически активные добавки.

— От этого, конечно, твои таблетки сразу перестали быть дрянью.

— Надеюсь, ты меня услышала, — наконец, подытожил он, слезая со стола и сдвигая на своём пути все возможные канцтовары, затем совестливо поправил случайно задетые вещи и уточнил с самым важным видом: — Иначе ещё пара таких недель — и я отведу тебя сам, под ручку.

— С нетерпением буду ждать этой минуты, — она приторно улыбнулась и снова положила голову на руки, давая понять, что не собирается продолжать разговор.

Убедившись, что иного ответа от неё он не получит, Эомер вышел из кабинета. Эовин недовольно втянула носом воздух и, разогнувшись из позы тетриса, откинулась на спинку стула. Выигран лишь один бой, но не вся война. Вскоре её ожидал серьёзный и непредсказуемый разговор с семьёй, а она так и не придумала, как его начать. Одно было ясно: действовать нужно тогда, когда у всех будет слишком хорошее настроение и слишком заторможенная реакция, иначе для одного конкретного человека последствия из непредсказуемых превратятся ещё и в опасные для здоровья.

Тяжкие думы о грядущем прервал звук уведомления. «Зайди ко мне. Это срочно». Ещё один раскомандовался, думает, что теперь она от него не убежит. Последние дни выдались тяжёлыми, и Эовин была почти готова к тому, чтобы запрыгнуть на какого-нибудь породистого скакуна и умчаться в звенящую апрельскую даль. И всё же, выждав десять минут, она встала, сокрушённо покачала головой при мысли о своём ныне совершенно безвыходном положении и потопала к Гриме, раз уж он говорил, что дело срочное.

Несмотря на множество недостатков, положительные черты у него тоже имелись, хоть и весьма сомнительные. Раскрылись они при более близком знакомстве, а некоторые дали о себе знать буквально на днях. Так, у Гримы была замечательная память, и потому теперь рядом постоянно находился человек, который в любую минуту готов был перечислить весь тот список вещей, которые ей нельзя делать, и продуктов, которые нельзя употреблять. Даже если ей не слишком хотелось его слышать, но тем не менее. А ещё оказалось, что ему есть дело до всего и сразу, хотя за три года общения до знаменательных посиделок в караоке не было ни малейшего повода предполагать, будто этот человек вообще знает, что такое простая человеческая забота. Но, по всей видимости, Грима очень долго скрывал и накапливал в себе нормальные человеческие чувства, настолько долго, что теперь буквально душил её потоком невыплеснутых эмоций. Хоть какое-то спокойствие приносила мысль, что большая часть этого приступа гиперопеки закончится всего через полгода, а потом всё вернётся на круги своя, где пиком проявления нежности были купленные для неё зубная щётка и тапочки.

Но сейчас были другие времена, и с этим приходилось мириться. Всё-таки донимал он её из благих побуждений, хоть от вопросов из разряда «Ты ела сегодня фрукты?» или «Ты подкладываешь подушку под живот?» уже сводило зубы от злости. И всё же случались редкие мгновения, когда Эовин радовалась тому, что отцом её ребёнка стал не какой-нибудь пофигист, а вот такой приставучий и дотошный человек. То самое срочное дело красовалось на его рабочем столе, и полулитровая стеклянная банка призывно сверкала на солнце. Услышав звук открывающейся двери, Грима оторвался от своего контейнера с обедом и разулыбался так гордо, словно уже получил медаль «Отец года».

— Арбузный сок, настоящий, — уточнил он, дожевав кусок котлеты и расплывшись в совсем уж довольной улыбке, на что Эовин было совершенно начхать. Пусть сколько влезет радуется тому, какой он молодец. В конце концов, так оно и было: он смог найти дурацкий арбуз посреди весны, пусть и в виде закрытого на зиму сока, и спас её от трёхдневных страданий.

Словно дикий варвар, не знающий, что такое «спасибо», она вцепилась в банку обеими руками и огляделась в поисках того, чем можно было бы снять крышку. По счастью Грима уже протягивал ей невесть откуда взявшуюся в его кабинете открывашку.

Иногда казалось, будто у этого человека под рукой было вообще всё. Как-то раз во время посиделок на восьмое марта забыли взять штопор, так у Гримы нашёлся, хоть он и слыл непьющим. Правда, штопор в тот вечер потеряли, и ор стоял выше гор. Раньше Эовин казалось, что это проявление сволочного характера, не больше и не меньше, но теперь она видела его квартиру, где всё и всегда лежало на строго определённых местах, ванна сверкала без единого пятнышка и застрявшего где-то волоска, а кружка гордилась тем, что уже несколько лет сохраняла первозданную чистоту. У Гримы был пунктик на порядке. Да что там, целое пунктище. И крысился за штопор он не потому, что хотел ссориться, а потому что штопор должен лежать там, где ему отведено место. Но ей ссора не грозила — открывашка вернётся к своему хозяину, чего бы ей это не стоило.

Крышка, однако, была другого мнения и не хотела так просто поддаваться. Вернее, Эовин предавали её собственные руки. От нетерпения на ладонях выступил пот, и ручка то и дело норовила выскользнуть из её хватки. Грима предложил помощь, но она от неё отказалась. Это её бой, и лишь ей его заканчивать. Наконец, крышка поддалась, и Эовин, проверив, нет ли на поверхности сока плесени или чего ещё, задвинула приличия подальше и начала пить прямо из банки.

— Вкусно? — осторожно спросил он, глядя на то, как она млеет и вальяжно усаживается на стул для посетителей.

— Угу, — Эовин кивнула, расплываясь в довольной улыбке. — Где ты его достал?

— Тамара Геннадьевна консервацией занимается. Оказалось, что у неё в закромах и арбузы имеются.

— Дорого взяла? Если хочешь, я верну.

Грима скривился так, словно подобные вопросы глубоко задевали его достоинство. Кем он, по её мнению, был, мужчиной или жмотом? С другой стороны, материальные вопросы они не обговаривали, а сок был лишь опосредованно для ребёнка и в первую очередь — для неё.

— Вовек не расплатишься, — Грима издевательски улыбнулся, подмигнул ей и с чистой совестью вернулся к недоеденной котлете.

Но в Эовин проснулась благодарность. Награда должна была найти своего героя.

— Может, мы сможем как-нибудь сойтись в цене? — невинно хлопая глазами, томно проговорила она и невзначай дотянулась до его ноги под столом. Вилка с нанизанной на неё и всё ещё недоеденной, но обкусанной со всех сторон котлетой снова очутилась в контейнере, на этот раз надолго.

— Не знаю, не знаю, — Грима сцепил ладони в замок и заговорил наигранно высокомерно, строя из себя какого-то злого колдуна. — Что ты можешь мне предложить? Меня не интересуют ни серебро, ни злато, ни драгоценные каменья. Но что же ещё ты можешь мне дать? Разве что дитя в твоём чреве?

— Прошу, только не мой ребёнок, сжальтесь. Неужели нет ничего другого, совсем ничего?

— Есть одна мыслишка. Отдашь ли ты мне свою добродетель, подчинишься ли моей воле и моим замыслам, тёмным и коварным?

У Эовин вырвался смешок, но Грима опасно сощурил глаза. «Ох, какие мы серьёзные, Станиславский бы позавидовал», — пронеслось у неё в голове. С нежной улыбкой без капли притворства и игры она встала со своего места, обошла стол и, приблизившись к Гриме, взяла его за руку и потянула к себе.