Караван Джека Бэрнса возвращался порожняком к озеру Кратер, и Черчиллю предложили мула. Бэрнс хотел переложить чемоданчик на другого мула, но Черчилль не выпускал его из рук и вез с собой на луке седла. Он ехал как бы в полусне; чемодан все время соскальзывал то в ту, то в другую сторону; и каждый раз Черчилль пробуждался от сотрясения. Перед вечером, проезжая мимо деревьев, он веткой раскроил себе щеку. В довершение всего мул сбился с тропы, упал и сбросил всадника и чемодан на скалы. После этого Черчилль шел пешком, или, вернее, тащился по какой-то тропинке, ведя мула на поводу. Тяжелый невыносимый запах, доносившийся с обеих сторон дороги, повествовал о лошадях, павших в скачке за золотом. Но он не обращал на это внимания; ему слишком хотелось спать.
Тем временем они дошли до Долгого озера, и он кое-как сбросил с себя сонливость; а у Глубокого озера передал чемоданчик Бэрнсу. Но все время, при свете бледных звезд, он не спускал с него глаз: не дай бог, если что-нибудь случится с чемоданом.
У озера Кратер караван остановился на ночлег, а Черчилль, привязав чемодан на спину, начал восхождение на вершину по крутому подъему. На этой отвесной стене он впервые почувствовал, до чего он был утомлен. Он полз и тащился, как краб, изнемогая от тяжести собственных членов. Чтобы поднять ногу, требовалось каждый раз мучительное напряжение воли. Ему порой чудилось, что он обут в свинцовые сапоги, как океанский водолаз, и он с трудом противился желанию опустить руку и нащупать свинец. Что же касается чемодана Бонделла, то было просто непостижимо, чтобы сорок фунтов могли весить так много. Чемодан давил его к земле, и он с недоверием вспоминал, как год назад взбирался по этой самой тропинке, неся на спине полтораста фунтов. Если тот груз весил полтораста фунтов, то в чемоданчике Бонделла было, наверное, пятьсот.
Первый подъем от озера Кратер вел через маленький глетчер. Здесь была проложена тропа. Но выше ледника, находящегося, впрочем, над полосой лесов, не было ничего, кроме хаоса голых скал и огромных валунов. В темноте никак нельзя было различить дорогу, и он блуждал, тратя больше усилий, чем за весь проделанный им путь. Он добрался до вершины под вой ветра и снежной вьюги; тут он, по счастью, наткнулся на маленький покинутый шалаш и заполз в него. Там он нашел и съел несколько старых жареных картошек и с полдюжины сырых яиц.
Когда снег перестал падать и ветер слегка утих, он начал свой почти невыполнимый спуск. Тропинки не было. Он спотыкался и сбивался с пути, зачастую в самую последнюю минуту удерживаясь на краю скалистых пропастей и почти отвесных скатов, о глубине которых он не мог даже судить. Половина почти уже была им пройдена, когда набежавшие тучи снова скрыли сияющие звезды, и в наступившей темноте он упал и покатился, съехав на добрую сотню футов, и наконец упал, разбитый и окровавленный, на дно большой пустой котловины. Отовсюду вокруг него поднималось зловоние лошадиной падали. Яма находилась близко от дороги, и погонщики привыкли сталкивать туда искалеченных или павших лошадей. Зловоние ошеломило его, и он испытывал смертельную тошноту. Он пополз из ямы, находясь во власти кошмара. На полпути до края он вспомнил о чемоданчике Бонделла. Чемодан упал в яму вместе с ним. Ремни, очевидно, разорвались, и он позабыл о нем. Черчилль полез обратно в отравленную падалью пропасть; там он ползал на четвереньках и шарил в течение получаса. Он натыкался на лошадей и, пока нашел чемодан, насчитал семнадцать дохлых и одну еще живую, которую пристрелил из револьвера. Впоследствии, оглядываясь на жизнь, проведенную не без доблести и подвигов, он, нисколько не колеблясь, признавался себе, что возвращение за чемоданом было самым героическим из всех поступков, какие он когда-либо совершал. Да, в этом был несомненный героизм. Дважды он был на краю обморока, пока находился там, в яме.
Между тем он добрался до ступеней. Крутая вершина Чилкута была позади, и дорога стала удобнее. Не то чтобы она была удобной – даже в самых лучших своих частях, – но все же это была вполне доступная тропа, по которой он мог бы идти легко, не будь так измучен, а также если бы у него был фонарь и не было бы чемоданчика. Он так обессилел, что чемодан оказался каплей, переполнившей чашу. У него едва хватало силы передвигаться самому, и этой добавочной тяжести было достаточно, чтобы сбивать его с ног, всякий раз как он оступался или спотыкался. А когда он не оступался, из темноты протягивались ветви, цепляясь за чемоданчик, висевший у него за плечами, и тянули его назад.
Он твердо решил, что если не захватит «Афинянина», то только по вине чемодана. В его сознании фактически жили только две вещи: чемоданчик Бонделла и пароход. Он знал только эти две вещи, и они загадочно отождествлялись в мозгу с выполнением какой-то неотложной миссии, ради которой он странствовал и трудился в течение целых веков. Он брел точно во сне. И как во сне он добрался до Шип-Кэмпа, ввалился в бар, выпростал плечи из ремней и хотел положить чемоданчик к своим ногам. Но тот выскользнул из его пальцев и упал на пол с тяжелым стуком, который не прошел незаметно для двух людей, как раз выходивших из бара. Черчилль выпил стакан виски, велел окликнуть его через десять минут и сидел, положив ноги на чемоданчик, а голову – на колени.
Его переутомленные члены настолько одеревенели, что потребовалось еще десять минут и еще стакан виски, чтобы помочь ему расправить суставы и размять мускулы.
– Эй, не туда! – крикнул ему хозяин бара; затем он нагнал его и в темноте подтолкнул по направлению к Каньон-Сити. Какой-то внутренний голос подсказал Черчиллю, что это было верное направление, и все еще как во сне он пошел по этой тропе. Он не знал, что предупредило его об опасности. И, несмотря на пройденный путь, – ему казалось, что прошли целые века, – он почувствовал какую-то опасность и выхватил револьвер. И снова как во сне увидал он двух людей, вышедших из темноты, услыхал, что они велели ему остановиться. Его револьвер выстрелил четыре раза; он увидел огонь, услыхал выстрелы из револьверов и почувствовал, что ранен в бедро. Он увидел, как один из людей свалился, и, когда другой бросился к тому на помощь, он нанес ему удар тяжелым револьвером прямо в лицо. Потом он пустился бежать. Вскоре он очнулся от сна и почувствовал, что бежит вниз по дороге, сильно прихрамывая, и сразу же вспомнил о чемоданчике: тот все еще болтался у него за спиной. Черчилль был почти убежден, что все случившееся – сон, пока не ощупал револьвер и не убедился, что он разряжен. Вслед за тем он ощутил острую режущую боль в бедре и, прощупав его, почувствовал на руке теплую кровь. Рана была, по-видимому, не глубокая, но тем не менее несомненная. Он окончательно очнулся и тяжело тащился по направлению к Каньон-Сити.
Там он нашел обладателя нескольких лошадей и телеги, который за двадцать долларов согласился встать с постели и запрячь коней. Черчилль взобрался на телегу и заснул, не спуская чемодана со спины. Это была беспокойная скачка по размытым водою камням до долины Дайе. Но он просыпался, только когда телега подскакивала особенно сильно. Всякий бросок, поднимавший его тело меньше чем на фут над уровнем повозки, был ему безразличен. Последняя миля пролегала по ровной местности, и он спал крепко.
Они приехали на ранней заре. Извозчик немилосердно тряс его и ревел ему в ухо, что «Афинянин» ушел. Черчилль смущенно поглядел на пустую пристань.
– Виден дымок вон там, у Скагуэя, – сказал возчик.
Глаза Черчилля слишком распухли, чтобы видеть на таком расстоянии, но он все-таки сказал:
– Это он. Достаньте мне лодку.
Возчик был человек услужливый и нашел ялик и гребца за десять долларов; деньги нужно было платить вперед. Черчилль заплатил, и ему помогли влезть в ялик. Сам он уже не мог этого сделать. До Скагуэя было шесть миль, и он сладостно мечтал, что проспит все это время. Но лодочник не умел грести, и Черчилль сел на весла и проработал еще несколько столетий. Он никогда не видел таких длинных и мучительных шести миль. Легкий, но капризный ветер дул в проливе и задерживал его. Он чувствовал слабость в верхней части желудка, страдал от истощения и одеревенения членов. По его требованию лодочник взял черпак и плеснул ему в лицо соленой водой.
