Пока группа пассажиров, неся на плечах каноэ, пустилась в обход по волоку[85], Черчилль побежал в свою каюту. Он выбросил содержимое сундука на пол и схватил чемоданчик, намереваясь поручить его соседу по каюте. Но затем его остановила мысль, что чемоданчик принадлежит не ему и что он не имеет права выпускать его из-под своего надзора.
Поэтому он бросился с ним на берег и побежал вверх по волоку, часто перехватывая его из одной руки в другую и думая, что он, пожалуй, весит более сорока фунтов.
Было половина пятого, когда оба посланца двинулись в путь. Течение реки Тридцатой Мили было так сильно, что им нечасто удавалось пользоваться веслами. Приходилось идти по берегу, с бечевой через плечо, спотыкаясь о камни, пролагая себе дорогу сквозь кустарник, порою скользя и падая в реку и продолжая идти по колено или по пояс в воде. Когда же встречалось непреодолимое препятствие, надо было снова садиться на весла и нестись наперерез потоку к другому берегу; приходилось напрягать все свои силы и все же терять много времени; а затем втягивать весла, выскакивать на берег и опять тянуть бечеву. Это была утомительная работа. Антонсен трудился – как и подобало такому великану – упорно, без жалоб, и благодаря своему могучему сложению и неукротимому уму Черчилля, казалось, доходил до крайних пределов человеческих возможностей. Они не давали себе ни минуты отдыха. Нужно было двигаться вперед, непременно вперед. Резкий ветер дул с верховьев, замораживая им руки и заставляя их по временам хлопать в ладоши, чтобы восстановить кровообращение в окоченелых пальцах.
Когда настала ночь, им пришлось идти наудачу. Они то и дело падали на неутоптанном берегу, в клочья разрывая одежду о невидимые кустарники. Оба были исцарапаны до крови. Раз двенадцать, во время быстрых переправ с берега на берег, они натыкались на затонувшие деревья и опрокидывались. В первый раз Черчилль нырнул и шарил за чемоданом на глубине трех футов. Он потерял добрых полчаса на поиски, а затем они повезли чемодан дальше, прочно привязав его к лодке. Пока лодка шла на поверхности, он был в безопасности. Антонсен смеялся над чемоданчиком, а к утру стал проклинать его. Но Черчилль не удостоил его никакими объяснениями.
Задержкам и неудачам не было конца. На одной крутой извилине они потеряли два часа, сделав двадцать безуспешных попыток и дважды опрокинувшись. В этом месте у обоих берегов возвышались крутые утесы; мимо них нельзя было ни протащить, ни протолкнуть лодку, а на веслах они не могли справиться с течением. Вновь и вновь они напрягали последние силы, и каждый раз течение отбрасывало каноэ, а сердца их готовы были разорваться от усилий. Наконец они добились успеха благодаря счастливому случаю. В самой середине потока лодку вырвало из-под власти Черчилля и отбросило к утесу. Черчилль вслепую прыгнул на утес и попал на расщелину. Цепляясь за камень одной рукой, другой он держал опрокинутую лодку, пока Антонсен не выбрался из воды. Тогда они вытащили каноэ и отдохнули. После этого момента наивысшего напряжения сил начался второй перегон. Они пристали к другому берегу, немедленно выскочили на сушу и пошли сквозь кустарник, таща бечеву.
Заря застала их немного ниже поста Тагиш. В девять часов утра они услыхали свисток отдохнувшей «Флоры». А когда в десять дотащились до поста, они только-только успели увидеть далеко к югу дымок парохода.
Капитан конной полиции Джонс принял и накормил двух изможденных оборванцев; он уверял впоследствии, что они обладали самым невероятным аппетитом, какой ему приходилось когда-либо наблюдать.
Они легли у печи и заснули в своих мокрых лохмотьях. Через два часа Черчилль встал, понес чемоданчик Бонделла, которым он пользовался как подушкой, вниз к лодке, растолкал Антонсена и пустился вдогонку за «Флорой».
– Мало ли что может случиться: сломается машина или что-нибудь в этом роде, – отвечал он на уговоры капитана Джонса. – Я поймаю этот пароход и пошлю его назад за ребятами.
Озеро Тагиш было совсем белым от снежной вьюги, слепившей им глаза. Большие вздымающиеся волны заливали лодку, так что один все время должен был вычерпывать воду, пока другой греб. Они поплыли вдоль пустынного берега и порой выходили на сушу, причем один тянул бечеву, а другой направлял лодку. Они боролись с бурей по пояс, а то и по горло в ледяной воде, а зачастую и под водой; их захлестывали большие пенистые волны. Отдыха не было; ни минуты передышки в безрадостной непосильной борьбе.
В тот же вечер у выхода из озера Тагиш, посреди неугомонного снежного шквала, они нагнали «Флору». Антонсен упал на палубу и захрапел там, где свалился. Черчилль походил на дикаря. Одежда еле держалась на теле. Его лицо заледенело и опухло от непрерывных усилий в течение суток, а руки распухли до такой степени, что он не мог согнуть пальцев. Что же касается его ног – стоять на них было пыткой.
Капитану «Флоры» не хотелось возвращаться к Белому Коню. Черчилль был настойчив и говорил повелительно. Капитан упрямился.
В конце концов капитан указал на то, что возвращение ни к чему не приведет: последний океанский пароход «Афинянин» должен отойти из Дайе в четверг утром, и все равно «Флора» не успеет совершить обратный рейс до Белого Коня и привезти высадившихся пассажиров вовремя на пароход.
– Когда отплывает «Афинянин»? – спросил Черчилль.
– Во вторник, в семь часов утра.
– Превосходно, – сказал Черчилль, в то же время толкая под ребра храпевшего Антонсена. – Вы возвращаетесь к Белому Коню. А мы поедем вперед и задержим «Афинянина».
Антонсен, осовевший от сна и ни за что не хотевший очнуться, был спущен в лодку, как кладь, и не сообразил ничего, пока его не промочило ледяными брызгами огромной волны и он не услышал голоса Черчилля, оравшего на него в темноте:
– Не можешь грести, что ли? Хочешь, чтобы нас опрокинуло?
Заря застала их в Карибу-Кроссинге. Ветер ослаб; но Антонсен уже был не в состоянии пошевелить веслом. Черчилль ввел лодку в спокойный залив; там они легли спать. Черчилль из предосторожности клал руку под голову. Через промежутки в несколько минут боль от задержанного кровообращения будила его, после чего он смотрел на часы и менял руку. Озеро Беннет, длиной в тридцать миль, было спокойно, как мельничная запруда. Но на полпути налетевшая с юга буря подхватила их и окрасила воду в белый цвет. Час за часом боролись они, так же как и на Тагише, выходя на берег, таща и толкая лодку, по пояс, по горло или с головой погружаясь в ледяную воду. Под конец добродушный великан совсем вышел из строя. Черчилль безжалостно подгонял его. Но когда он упал ничком и чуть не утонул на глубине в три фута, товарищ втащил его в лодку. После этого Черчилль продолжал борьбу один и прибыл к полицейскому посту при выходе из озера Беннет вскоре после полудня. Он пытался помочь Антонсену выйти из лодки, но это ему не удалось. Он прислушался к тяжелому дыханию изможденного человека, и при мысли о том, что его предстояло ему самому вытерпеть, позавидовал Антонсену. Швед может лежать здесь и спать. Он же, не теряя времени, должен идти вперед через мощный Чилкут и спуститься к морю. Настоящая борьба еще предстояла, и он почти жалел, что силы в его теле еще не сломлены: слишком уж велики были страдания, ожидавшие его впереди.
Черчилль втащил лодку в бухту, схватил чемоданчик Бонделла и, волоча ноги, как прихрамывающая собака, направился к полицейскому посту.
– Там, внизу, есть лодка, отправленная вам из Доусона! – крикнул он начальнику поста, откликнувшемуся на его стук. – А в ней человек. Он очень плох. Но ничего серьезного – переутомление. Позаботьтесь о нем. Я должен спешить. До свидания. Хочу поймать «Афинянина».
Волок, длиной с милю, соединял озеро Беннет с озером Линдерман. Последние слова Черчилль бросил уже через плечо – так быстро он пустился в дальнейший путь. Это был весьма мучительный путь, но он сжал зубы и не сдавался, временами забывая о страданиях из-за горячей ненависти, с которой он смотрел на чемоданчик. Это был очень трудный путь. Он перекладывал чемоданчик из одной руки в другую. Иногда он брал его под мышку. Он закидывал его через плечо, и чемодан на бегу подпрыгивал и бил его по спине. Он едва мог держать его в своих разбитых и распухших руках и много раз ронял. Однажды, перекидывая его в другую руку, он выпустил ношу, и чемодан упал к его ногам. Черчилль споткнулся о него и тяжело грохнулся оземь. На том конце волока он купил за доллар старые дорожные ремни и укрепил чемодан на спине. Затем он нанял баркас, чтобы проехать шесть миль до верхнего конца озера Линдерман, куда он прибыл в четыре часа пополудни. «Афинянин» отправлялся из Дайи на следующее утро, в семь часов. До Дайи было двадцать восемь миль, а между Черчиллем и Дайе возвышался Чилкут. Он присел, чтобы укрепить обувь для продолжительного подъема… и проснулся. Он задремал, как только сел, но не проспал и тридцати секунд. Он испугался: дремота могла продлиться дольше; стоя, он закончил укрепление обуви. Но даже и теперь он почувствовал, что теряет сознание. Сообразив это во время самого падения, когда его ослабевшее тело стало опускаться на землю, он собрался с силами, напряг мускулы судорожным усилием и удержался на ногах. Неожиданное возвращение к сознанию вызвало слабость и дрожь. Он стал колотить ладонью по голове, пытаясь вбить сознание в оцепеневший мозг.
