– До свидания! – попрощался Ник. – Я прекрасно провел время.

– До свидания, Ники! – крикнул Джо Гарнер. – А ты разве не останешься поужинать?

– Нет, не могу. Скажете Карлу, что его мать ждет?

– Хорошо. Спокойной ночи, Ники!

Ник пошел босиком по тропинке через луг позади сарая. Земля была скользкой, роса приятно холодила разутые ноги. Он перелез через изгородь на границе луга, спустился в овраг, увязая в топкой грязи, поднялся наверх и, пройдя через сухой буковый лес, увидел наконец светящиеся окна дома. Вновь перелез через изгородь и подошел к переднему крыльцу. Сквозь оконное стекло он увидел, что отец сидит за столом и читает при свете большой лампы. Ник толкнул дверь и вошел.

– Ну как, Ники? – спросил отец. – Хорошо провел день?

– Прекрасно, папа. Праздник удался.

– Есть хочешь?

– Еще как!

– А куда ты дел свои башмаки?

– Я их оставил в фургоне Гарнеров.

– Ладно, пойдем на кухню.

Отец пошел впереди с лампой. Остановился у ледника и поднял крышку. Ник прошел на кухню. Отец принес тарелку с куском холодной курицы и кувшин молока, поставил их на стол перед Ником. Рядом поставил лампу.

– Еще пирог есть, – сказал отец. – Тебе этого достаточно?

– Более чем.

Отец опустился на стул у покрытого клеенкой стола. На стену легла его большая тень.

– Кто выиграл бейсбольный матч?

– Петоски. Пять – три.

Отец смотрел, как он ест; потом налил ему стакан молока из кувшина.

Ник выпил и вытер салфеткой рот. Отец протянул руку к полке за пирогом. Отрезал Нику большой кусок. Пирог был с черникой.

– А ты что делал, папа?

– Утром ходил рыбу удить.

– Поймал что-нибудь?

– Одного окуня.

Отец сидел и смотрел, как Ник ест пирог.

– А после обеда ты что делал? – спросил Ник.

– Ходил прогуляться к индейскому поселку.

– Видел кого-нибудь?

– Все индейцы отправились в город пьянствовать.

– Так и не видел совсем никого?

– Видел твою подружку, Пруди.

– Где?

– В лесу, с Фрэнком Уэшберном. Случайно набрел на них. Они недурно проводили время.

Отец смотрел в сторону.

– Что они делали?

– Да я особенно не разглядывал.

– Скажи мне, что они делали.

– Не знаю, – сказал отец. – Я слышал только, как они там возились.

– А откуда ты знаешь, что это были они?

– Видел.

– Ты, кажется, сказал, что не разглядел их?

– Нет, я их видел.

– Кто с ней был? – спросил Ник.

– Фрэнк Уэшберн.

– Когда они… когда они…

– Что – когда они?

– Им было хорошо?

– Похоже на то.

Отец встал из-за стола и вышел из кухни. Когда он вернулся к столу, Ник сидел, уставившись в тарелку. В глазах его стояли слезы.

– Хочешь еще пирога?

Отец взялся за нож, чтобы отрезать кусок.

– Нет, – ответил Ник.

– Съешь еще кусочек.

– Нет, я больше не хочу.

Отец прибрал со стола.

– А где ты их видел? – спросил Ник.

– За поселком.

Ник смотрел в свою тарелку.

Отец сказал:

– Ступай-ка ты спать, Ник.

– Иду.

Ник прошел в свою спальню, разделся и лег в постель. Он слышал шаги отца в соседней комнате. Ник лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку.

«Мое сердце разбито, – думал он. – Если я это так чувствую, то оно и вправду должно быть разбито».

Через некоторое время он услышал, как отец потушил лампу и пошел к себе в комнату. Он слышал, как зашумел в кронах деревьев поднявшийся ветер, и почувствовал холод, проникавший сквозь сетку на окне. Долго лежал, зарывшись лицом в подушку, потом перестал думать о Пруди и наконец уснул. Проснувшись ночью, услышал шелест ветра в зарослях болиголова, растущих около дома, и шум волн, бьющихся о берег озера, и опять заснул. Утром дул сильный ветер, и вздымавшиеся волны с разбега обрушивались на берег, и, понемногу просыпаясь, Ник не сразу вспомнил, что его сердце разбито.

Поезд промчался мимо длинного кирпичного дома с садом и четырьмя толстыми пальмами, в тени которых стояли столики. По другую сторону полотна было море. Потом пошли откосы песчаника и глины, и море мелькало лишь изредка, далеко внизу, под скалами.

– Я купила ее в Палермо, – сказала американка. – Мы там стояли только один час: это было в воскресенье утром. Торговец хотел получить плату долларами, и я отдала за нее полтора доллара. Правда, она чудесно поет?

В поезде было очень жарко, было очень жарко и в купе спального вагона. Не чувствовалось ни малейшего ветерка. Американка опустила штору, и моря совсем не стало видно, даже изредка. Сквозь стеклянную дверь купе были видны коридор и открытое окно, а за окном пыльные деревья, лоснящаяся дорога, ровные поля, виноградники и серые холмы за ними.

Из множества высоких труб валил дым – подъезжали к Марселю; поезд замедлил ход и по одному из бесчисленных путей подошел к вокзалу. В Марселе простояли двадцать пять минут, и американка купила «Дейли мейл» и полбутылки минеральной воды. Она прошлась по платформе, не отходя далеко от подножки вагона, потому что в Каннах, где стояли двенадцать минут, поезд тронулся без звонка и она едва успела вскочить. Американка была глуховата – она боялась, что звонок, может быть, и давали, но она его не слышала.

Поезд вышел с Марсельского вокзала, и теперь стали видны не только стрелки и фабричный дым, но, если оглянуться назад, и город, и гавань, и горы за ней, и последние отблески солнца на воде. В сумерках поезд промчался мимо фермы, горевшей среди поля. У дороги стояли машины; постели и все домашнее имущество было вынесено в поле. Смотреть на пожар собралось много народу. Когда стемнело, поезд пришел в Авиньон. Пассажиры входили и выходили. Французы, возвращавшиеся в Париж, покупали в киоске сегодняшние французские газеты. На платформе стояли солдаты-негры в коричневых мундирах. Все они были высокого роста, их лица блестели в свете электрических фонарей. Они были совсем черные и такого высокого роста, что им не было видно, что делается в вагонах. Поезд тронулся, платформа и стоявшие на ней негры остались позади. С ними был сержант маленького роста, белый.

В спальном купе проводник откинул три койки и застелил их. Американка всю ночь не спала, потому что поезд был скорый, а она боялась быстрой езды по ночам. Ее койка была у окна. Канарейку из Палермо в закутанной шалью клетке вынесли в коридор рядом с уборной, подальше от сквозняка. В коридоре горел синий фонарь. Всю ночь поезд шел очень быстро, и американка не спала, ожидая крушения.

Утром, когда до Парижа оставалось совсем немного, американка вышла из умывальной очень свежая, несмотря на бессонную ночь, очень здоровая на вид – типичная американка средних лет. Раскутав клетку и повесив ее на солнце, она отправилась в вагон-ресторан завтракать. Когда она вернулась в купе, постели были уже убраны и превращены в сиденья, канарейка отряхивала перышки в солнечном свете, лившемся в открытое окно, и поезд подходил к Парижу.

– Она любит солнце, – сказала американка. – Сейчас запоет.

Канарейка встряхнулась и начала чистить перышки.

– Я всегда любила птиц, – сказала американка. – Я везу ее домой, моей дочке… Вот она и запела.

Канарейка чирикнула, и перья у нее на шее взъерошились, потом она опустила головку и зарылась клювом в перья. Поезд пролетел через мост и шел очень чистеньким лесом. Один за другим мелькали пригороды Парижа. В пригородах были трамваи, и на стенах, обращенных к полотну, большие рекламы: «Белль жардиньер», дюбонне и перно. Все, мимо чего проходил поезд, выглядело словно натощак.

Сначала я не прислушивался к разговору американки с моей женой.

– Ваш муж тоже американец? – спросила она.

– Да, – ответила моя жена. – Мы оба американцы.

– Я думала, что вы англичане.

– О нет, – сказала жена.

– Может, вам это показалось потому, что я ношу подтяжки? – сказал я.

Американка не слышала. Она была совсем глухая и понимала собеседника по движениям губ, а я не смотрел на нее. Я смотрел в окно. Она продолжала разговаривать с моей женой.