– Я же сказал тебе: как только стемнеет.

– Бог поможет темноте наступить быстрее, – вырвалось у нее. – Так это война. На это я приехала посмотреть, об этом собиралась писать. Эти двое, которые вылезли из окопа с носилками, их убили?

– Безусловно.

– Они двигались так тяжело и медленно. – Девушка едва не плакала.

– Иногда очень трудно сделать шаг, – ответил я. – Все равно что идешь по глубокому песку или во сне.

Впереди нас мужчина в стальной каске шагал по улице. Слева дома серьезно пострадали от артобстрелов, справа тянулась кирпичная стена казарм. Его автомобиль стоял в конце улицы, там же где и наш, под прикрытием дома.

– Давайте примем его обратно в Клуб, – предложила девушка. – Я не хочу, чтобы сегодня вечером пострадал кто-то еще. Ни их чувства, ни что бы то ни было другое. Довольно. Эй! – крикнула она. – Подожди. Мы идем.

Он остановился и оглянулся. Его большая, тяжелая каска выглядела так же нелепо, как огромные рога у какого-то безобидного зверька. Он подождал, пока мы подойдем.

– Помочь вам что-нибудь донести? – спросил он.

– Нет. Наша машина рядом.

– Мы собираемся в Клуб. – Девушка улыбнулась ему. – Приходи и не забудь захватить бутылку чего-нибудь.

– С удовольствием, – ответил он. – Что мне принести?

– Без разницы, – ответила девушка. – Приноси что захочешь. Но сначала мне надо поработать. Заходи в половине восьмого.

– Поедешь со мной? – спросил он ее. – Боюсь, в другой машине будет тесновато со всем этим.

– Да, – ответила она. – С удовольствием. Спасибо.

Они сели в один автомобиль. А мы загрузили наши вещи в другой.

– В чем дело, парень? – спросил Джонни. – Твоя девушка едет домой с кем-то еще?

– Эта атака выбила ее из колеи. Она чувствует себя не вполне хорошо.

– Женщина, которую подобное не выбивает из колеи, не женщина, – произнес Джонни.

– Это была очень неудачная атака. – Второй оператор покачал головой. – К счастью, она не наблюдала за ней с близкого расстояния. Мы не должны подпускать ее близко, пусть даже это будет совершенно безопасно. Слишком сильные впечатления. Ведь она видела только картинку. Гравюру с изображением битвы, оставшейся далеко в прошлом.

– У нее доброе сердце, – ответил Джонни. – Не то что у тебя, старая вша.

– У меня тоже доброе сердце, – вставил я. – И наверное, правильно «вошь», а не «вша».

– Мне больше нравится «вша», – стоял на своем Джонни. – Звучит более решительно.

Но он поднял руку и стер слова, написанные помадой на стекле.

– Завтра придумаем новую шутку, – пообещал он. – И надпись на зеркале уже не кажется такой ужасной.

– Хорошо, – кивнул я. – Я рад.

– Ты старая вша. – И Джонни похлопал меня по спине.

– Правильно – вошь.

– Нет. Вша. Так звучит гораздо лучше. И намного решительнее.

– Пошел к дьяволу.

– Хорошо. – Джонни счастливо улыбнулся. – Теперь мы снова добрые друзья. В эту войну мы должны быть осторожны, чтобы не обидеть чьи-то чувства.

– Это очень хороший рассказ. – Отец мальчика кивнул. – Ты знаешь, как он хорош?

– Я не хотел, чтобы она посылала его тебе, папа.

– Что еще ты написал?

– Только этот рассказ. Честное слово, я не хотел, чтобы она посылала его тебе. Но когда он получил приз…

– Она хочет, чтобы я тебе помог. Но тебе не нужны помощники, если ты пишешь так хорошо. От тебя требуется только одно – писать. Сколько времени ушло у тебя на этот рассказ?

– Немного.

– Где ты узнал о таком виде чаек?

– На Багамах, наверное.

– Ты не бывал ни на Дог-Рокс, ни на Элбоу-Ки. Ни чайки, ни крачки не гнездились на Кэт-Ки или Бимини. На Ки-Уэст ты мог видеть только гнездовья крачек.

– Киллеп Питерс. Конечно. Гнездятся на коралловых скалах.

– Только на низком берегу. Откуда ты знаешь о чайках так много, как персонаж в твоем рассказе?

– Может, ты рассказывал мне о них, папа.

– Это очень хороший рассказ. Напоминает мне один из тех, что я читал давным-давно.

– Наверное, все напоминает человеку о чем-то, – ответил мальчик.

Тем летом мальчик читал книги, которые отец подбирал ему в библиотеке. Когда мальчик приходил в особняк на ланч, если не играл в бейсбол и не стрелял в тире, он часто говорил, что пишет.

– Покажи мне, что ты пишешь, если у тебя появится такое желание, или скажи, если возникнут какие-то проблемы, – предложил ему отец. – И пиши о том, что знаешь.

– Я так и делаю, – ответил мальчик.

– Я не хочу стоять у тебя над душой и дышать в затылок. Если хочешь, конечно, я могу помочь тебе разобраться с маленькими проблемами, о которых мы оба знаем. Тебе это пойдет только на пользу.

– Думаю, у меня и так получается.

– Ничего мне не показывай до тех пор, пока сам не захочешь. Как тебе понравилась «Далеко и давно»[175]?

– Очень хорошая книга.

– Я вот о каких проблемах: мы можем пойти вместе на рынок или на петушиный бой, а потом каждый напишет о том, что видел и что из увиденного действительно осталось с тобой. Как, к примеру, владелец открывает клюв петуха и дует ему в горло, когда судья разрешает забрать петухов и настроить их перед тем, как они вновь вступят в бой. Такие мелочи. Чтобы понять, что каждый из нас увидел.

Мальчик кивнул и уставился в тарелку.

– Или мы можем пойти в кафе, сесть неподалеку от стола, за которым играют в покер, и ты запишешь услышанные разговоры. Не надо пытаться записать все. Только то из услышанного, что будет понятным тебе.

– Боюсь, я к этому еще не готов, папа. Думаю, пока мне лучше все делать, как и раньше.

– Хорошо. Я не хочу вмешиваться или давить на тебя. Это всего лишь разминка. Я с радостью составил бы тебе компанию. Знаешь, это как разучивать гаммы. Одному скучно. Вдвоем интереснее.

– И все-таки пока я хотел бы делать все, как и прежде.

– Как скажешь, – пожал плечами отец.

Я не мог писать так хорошо в его возрасте, думал отец. И не знал никого, кто мог бы. Но я не знал никого, кто в десять лет стрелял так же метко, как мальчик. Стрелял не просто так, но соревнуясь со взрослыми и профессионалами. В двенадцать лет он точно так же стрелял на охоте. Стрелял, словно в него был встроен радар. Никогда не стрелял в цель за пределами досягаемости и не позволял птице подлетать слишком близко. Стрелял в наилучший момент и точно, как в высоко летящих фазанов, так и жмущихся к земле уток.

На соревнованиях в стрельбе по живым голубям, когда, повернув вертушку, он выходил на бетонную площадку и шагал к металлической табличке, отмечающей требуемое расстояние до цели, профессионалы замолкали и наблюдали. Только перед его стрельбой мертвая тишина нависала над толпой. Некоторые профессионалы улыбались, словно знали какой-то секрет, когда он прислонял ружье к плечу, поворачивал голову, чтобы посмотреть, правильный ли упор у приклада, прижимался щекой к ложу, выставлял левую руку далеко вперед, переносил вес на левую ногу. Мушка опускалась, поднималась, смещалась вправо-влево, возвращалась к центру. Пятка правой ноги мягко приподнималась, словно он всем телом надавливал на пару патронов в стволе.

– Готов, – возвещал он низким, хриплым голосом, не свойственным маленькому мальчику.

– Готов, – вторил ему дверовой.

– Открывай! – командовал грубый голос, и из одной из пяти клеток взлетал серый почтовый голубь, и по какой бы траектории ни спешил бы он, отчаянно махая крыльями в стремлении добраться над зеленой травой до невысокой белой изгороди, первый патрон настигал его, а второй уже следовал за первым. Птица умирала в полете, головка падала на грудь, и только самые зоркие видели, как второй патрон пронзает в воздухе уже мертвую птицу.

Мальчик открывал ружье и уходил с бетонной площадки к павильону. С бесстрастным лицом, опустив глаза, не откликаясь на аплодисменты и отвечая: «Спасибо» – тем странным хриплым голосом, если кто-то из профессионалов хвалил его: «Отличная птица, Стиви».