И об этом нельзя болтать. Он решил, что будет работать, пока не получится. Может быть, никогда не получится. Но если он даже чуть-чуть приблизится к цели, он это почувствует. Значит, есть работенка. Быть может, на всю жизнь.

Писать людей было просто. То, что модно, писать было просто. Примитив в пику нашей эпохе, небоскребам и прочему. Каммингс, когда писал модно, работал как автомат. Но «Огромная комната» – настоящая книга, одна из великих. Каммингс работал как зверь, чтобы ее написать.

Ну а кто, кроме Каммингса? Молодой Аш? Не без способностей. Но поручиться нельзя. Евреи быстро сдают, хотя начинают сильно. Мак был тоже не без способностей. Дэна Стюарта можно поставить прямо за Каммингсом. Что-то было и в Хэддоксе. Может статься, и в Ринге Ларднере. Может статься – не более того. В стариках вроде Шервуда. В еще более древних, как Драйзер. Ну а кто там еще? Юнцы. Безвестные гении. Впрочем, таких не бывает.

И никто не искал того, чего он добивался.

Он видел этих Сезаннов. Портрет у Гертруды Стайн. Она-то почувствует сразу, когда у него получится. И отличные два полотна в Люксембургском музее, на которые он приходил каждый день поглядеть, пока они были на выставке в галерее Бэрнхейма. Солдаты, раздевшиеся перед тем, как купаться, дом сквозь деревья и еще одно дерево сбоку, отдельно от дома; нет, не бледно-малиновое, то на другом полотне. Портрет мальчика. Люди у него получались. Это, впрочем, полегче, он делал их теми же средствами, что и пейзаж. И Ник мог так поступить. С людьми было проще. Никто ничего в них не смыслил. Если казалось толковым, вам верили на слово. И Джойсу верили на слово.

Сейчас он знал точно, как написал бы Сезанн этот кусок реки. Живого его бы сюда, Господи, с кистью в руке. Они умирают, вот ведь в чем чертовщина. Работают всю свою жизнь, стареют и умирают.

И Ник, зная точно, как написал бы Сезанн этот кусок реки и соседнюю топь, встал и вошел в воду. Вода была холодна и реальна. Идя по картине, Ник пересек реку вброд. У берега, встав на колени на гравий, он ухватил мешок, где была форель. Он тянул всю дорогу мешок по мелководью. И хитрюга была жива. Ник развязал мешок, дал форели скользнуть в воду и глядел, как она припустила вперед со спинным плавником наружу и, виляя среди камней, ушла в глубину. «Все равно велика на ужин, – сказал себе Ник, – а я наловлю мелочи прямо у лагеря».

Ник вышел на берег, смотал лесу и двинулся сквозь кустарник. Он дожевывал сэндвич. Он торопился, и удочка мешала ему. Он ни о чем не думал. Он хранил что-то в памяти. Он хотел возвратиться в лагерь и сесть за работу.

Он шел сквозь кустарник, прижимая к себе удочку. Леса зацепилась за ветку. Ник стал, срезал ветку и снова смотал лесу. Он держал теперь удочку перед собой, так было легче идти сквозь кустарник.

Впереди на тропе он увидел лежащего кролика. Ник нехотя остановился. Кролик едва дышал. В затылок ему за ушами впились два клеща. Клещи были серые, налитые от выпитой крови, величиной с виноградину. Ник отцепил клещей, они шевелили ножками, головки у них были твердые, маленькие. Ник раздавил их ногой на тропе.

Ник приподнял с земли кролика, его тельце обмякло, глаза-пуговки потускнели. Он сунул его под куст душистого папоротника рядом с тропой. Опуская зверька на землю, Ник услышал, как бьется у него сердце. Кролик тихо лежал под кустом. Может, еще отдышится, подумалось Нику. Наверно, клещи прицепились к нему, когда он дремал в траве. До того плясал на лужайке. Кто знает.

Ник пошел по тропе, направляясь в лагерь. Он хранил что-то в памяти.

Отец прикоснулся ко мне, и я открыл глаза. Он стоял у кровати в темноте. Я почувствовал его руку на плече, и мозг мой тут же пробудился, хотя тело, похоже, продолжало спать.

– Джимми, ты проснулся? – спросил он.

– Да.

– Тогда одевайся.

– Хорошо.

Он стоял у кровати, и я хотел двинуться, но на самом деле еще спал.

– Одевайся, Джимми.

– Хорошо, – повторил я, продолжая лежать. Потом сон покинул меня, и я вылез из постели.

– Молодец, – похвалил меня отец. Я стоял на ковре и на ощупь искал одежду в изножье кровати.

– Одежда на стуле, – услышал я. – Надень чулки и ботинки. – И он вышел из комнаты.

Одеваться в холодной комнате – удовольствие сомнительное, и я не носил ботинок и чулок все лето. Так что теперь надел их безо всякой радости. Отец вернулся, сел на кровать.

– Ботинки давят?

– Жмут.

– Если ботинок жмет, надень его[140].

– Я и надеваю.

– Мы найдем другие ботинки, – добавил он. – Это не принцип, Джимми. Это поговорка.

– Понимаю.

– Вроде «у ниггеров заведено: двое против одного». Тоже поговорка.

– Мне больше нравится про ботинок, – ответил я.

– Она не совсем верная. Поэтому тебе и нравится. Приятные на слух поговорки не всегда верны.

Я шнуровал второй ботинок и одевался и никак не мог согреться.

– Тебе больше нравятся ботинки на кнопках? – спросил отец.

– Мне все равно.

– Если захочешь – они у тебя будут. Каждый, кто хочет ботинки на кнопках, должен их получить.

– Я готов. Куда мы едем?

– Мы едем далеко-далеко.

– Куда именно?

– В Канаду. Мы поедем и туда, – кивнул он. Мы вышли на кухню. Все ставни отец закрыл, на столе горела лампа. Посреди кухни стоял чемодан, большая дорожная сумка и два рюкзака. – Садись за стол.

Он принес с плиты сковороду и кофейник, сел рядом, мы съели яичницу с беконом и выпили кофе со сгущенными сливками.

– Съешь как можно больше.

– Я уже сыт.

– Съешь еще яйцо. – Лопаткой для оладий он подхватил со сковороды оставшееся яйцо и положил на мою тарелку. Краешки на свином жире зажарились до хруста.

Я ел и оглядывал кухню. Раз уж уезжал, мне хотелось все запомнить и со всем попрощаться. Угол плиты проржавел, половина крышки бака с горячей водой разбилась. Над плитой висела сушка, погнутая с одной стороны. Как-то вечером отец запустил ею в летучую мышь. Потом повесил на место, чтобы она напоминала ему о том, что надо купить новую, но я решил, что она скорее напоминала о летучей мыши. Я поймал ее рыболовным сачком и какое-то время держал в ящике, накрытом сеткой. С маленькими глазками и крохотными зубками, она, сложив крылья, сидела в углу. Вечером, уже в темноте, мы вынесли ящик на берег озера и отпустили ее. Она полетела над водой, размахивая крыльями, опустилась к самой поверхности. Потом поднялась, развернулась и уже над нашими головами взяла курс на деревья, силуэты которых виднелись на фоне темного неба. На кухне у нас стояли два стола: за одним мы ели, на другой ставили готовые блюда. Оба накрытые клеенкой. Жестяное ведро мы использовали для того, чтобы принести озерной воды и наполнить бак, эмалированное – для колодезной. В кладовой висело полотенце на ролике, рядом с плитой – для посуды. Щетка стояла в углу. Наполовину заполненный ящик для дров. Сковороды, висящие на стене.

Я оглядывал кухню, чтобы запомнить ее, и мне она очень нравилась.

– Что ж, – отец повернулся ко мне. – Думаешь, ты ее запомнишь?

– Думаю, да.

– И что ты запомнишь?

– Весело проведенное здесь время.

– Не только ящик для дров, который следовало наполнять, и ведра воды, которые приходилось приносить?

– Невелик труд.

– Да, – кивнул он. – Невелик. Ты будешь сожалеть об отъезде?

– Нет, если мы поедем в Канаду.

– Мы там не останемся.

– Но какое-то время побудем?

– Не очень долго.

– А куда мы потом поедем?

– Посмотрим.

– Мне без разницы куда.

– Постарайся и в дальнейшем так относиться к переездам. – Отец закурил и предложил мне пачку. – Ты не куришь?

– Нет.

– Это хорошо. А теперь выйди из дома, поднимись по лестнице на крышу и накрой трубу ведром, а я пока все запру.