Она сложила все картонные папки в чемодан и оставила его с остальными своими вещами в купе первого класса экспресса «Париж – Лозанна – Рим» на Лионском вокзале, а сама вышла на перрон, чтобы купить английскую газету и бутылку воды «Эвиан». Ты помнишь Лионский вокзал, эти прилавки на колесиках с газетами, и с журналами, и с минеральной водой, и с маленькими бутылками коньяка, и с сэндвичами с ветчиной, завернутыми в бумагу, и тележки с подушками и одеялами, которые можно взять напрокат? Когда она вернулась в купе с газетой и бутылкой «Эвиана», чемодана уже не было.

Она сделала все, что могла. Ты знаешь французскую полицию. Первым делом моей жене пришлось показать carte d’identitate[190], доказывающее, что она не иностранная мошенница. Они допытывались, уверена ли она, что у нее был такой чемодан и лежали ли в нем столь важные бумаги, а если и лежали, мадам, то, конечно же, должны были остаться копии. Она разбиралась с этим всю ночь и весь следующий день, а когда к ней пришел детектив и обыскал всю квартиру в поисках чемодана, он нашел мое ружье и пожелал узнать, есть ли у меня permis de chasse[191]. Думаю, полиция сильно сомневалась, отпускать ли ее в Лозанну. И она рассказала, что детектив проследовал за ней на вокзал, и появился в купе перед самым отбытием поезда, и спросил: «Вы уверены, мадам, что сейчас ваш багаж в целости и сохранности? Что у вас больше ничего не пропало? Какие-то другие важные бумаги?»

Я попытался ее успокоить: «Но ничего страшного действительно не произошло. Ты же не могла взять с собой и оригиналы, и отпечатанные первые экземпляры, и машинописные копии».

«Но я взяла, – ответила она. – Роджер, я знаю, что взяла». Она говорила правду. Я выяснил, что это правда, когда поехал в Париж, чтобы увидеть все собственными глазами. Я помню, как поднялся по лестнице и открыл дверь квартиры, сначала повернув ключ в замке, а потом потянув за латунную ручку замка, и ощутил запах вина «О де тавель» на кухне, и увидел на обеденном столе пыль, которая просачивалась сквозь щели в окнах, и подошел к комоду, в ящике которого держал картонные папки, – они исчезли. Я нисколько не сомневался, что обнаружу их там: конечно же, они там будут, я так ясно себе представлял. Но ничего не нашел: исчезли даже скрепки в картонной коробочке, и мои карандаши, и ластики, и точилка для карандашей в форме рыбы, и конверты с обратным адресом в верхнем левом углу, и мои международные почтовые купоны, которые я вкладывал в конверты для пересылки рукописей обратно: они хранились в маленькой лакированной персидской шкатулке с порнографической картинкой внутри. Все исчезло. Все было в том самом чемодане. Даже брусок красного сургуча, которым я запечатывал письма и бандероли. Я стоял у выдвинутого ящика, и смотрел на картинку в персидской шкатулке, и отмечал странную диспропорцию тех частей человеческого тела, которые изображают на подобного рода картинках, и я помню, как подумал о том, что терпеть не могу порнографические рисунки и фотографии, и рассказы, и повести, и романы, и после возвращения из Персии моего друга, который подарил мне шкатулку, я взглянул на порнографическую картинку только раз, чтобы доставить ему удовольствие, а потом использовал шкатулку исключительно в утилитарных целях, для хранения купонов и марок, а не для того, чтобы любоваться картинкой. Я едва смог дышать, осознав, что в ящике комода действительно нет папки с рукописями, и папки с первыми экземплярами, и папки с машинописными копиями, потом задвинул ящик и ушел в соседнюю комнату, нашу спальню, лег на кровать, и положил подушку между ног, и обхватил руками другую подушку, и лежал не шевелясь. Раньше я никогда не клал подушку между ног и никогда не лежал, обхватив подушку руками, но в тот момент я это сделал – мне было очень плохо. Я знал, что все, что я успел к этому времени написать, и все, во что я безмерно верил, словно улетучилось. Я переписывал эти произведения много раз, и теперь они обрели завершенность, стали такими, какими я хотел их видеть, и я знал, что не смогу написать их снова, потому что напрочь забывал их, закончив писать, и даже перечитывая их, я лишь изумлялся, как я вообще мог их написать, и снова забывал.

Поэтому я лежал в полном отчаянии, не шевелясь, обнимая подушки. Я никогда раньше не испытывал настоящего отчаяния. Лицом я прижимался к персидской шали, которая лежала на нашей кровати, точнее, на пружинном матрасе, положенном на пол. И покрывало тоже было пыльным, и я вдыхал пыль и был наедине со своим отчаянием, и только подушки утешали меня.

– А что именно пропало? – спросила девушка.

– Одиннадцать рассказов, роман и стихи.

– Мой бедный Роджер.

– Нет, бедным я считать себя не мог, потому что историй в голове было предостаточно. Новых историй. Но я, конечно, пребывал в ужасном состоянии. Не мог поверить, что их нет. Не мог поверить, что лишился всего.

– И что ты сделал?

– Ничего. Какое-то время просто лежал.

– Ты плакал?

– Нет. Внутри все омертвело, превратилось в пыль, вроде той, что просачивалась сквозь щели в окнах. Ты когда-нибудь впадала в отчаяние?

– Конечно. В Лондоне. Но я плакала.

– Извини, дочка. Я сосредоточился на той истории и забыл. Очень сожалею.

– И что ты сделал?

– Я поднялся и спустился по лестнице и поговорил с консьержкой, и она спросила меня о мадам. Она тревожилась, потому что полицейские приходили в квартиру и задавали ей вопросы, но при этом она оставалась вежливой. Она спросила меня, удалось ли нам найти украденный чемодан, и я ответил, что нет, и она сказала, что это жуткое невезение и большая беда, и спросила, действительно ли в чемодане находились все мои рукописи. Я ответил – да, и она спросила: неужели не осталось машинописных копий? Я ответил, что и копии находились в чемодане. Тогда она сказала: «Mas ça alors[192]. Разве копии делаются для того, чтобы терять их с оригиналом?» Я ответил, что мадам положила их в чемодан по ошибке. Это огромная ошибка, указала она. Фатальная ошибка. Но мсье, конечно же, все помнит. Нет, ответил я. Но, настаивала она, мсье должен все помнить. Он же их написал. Oui[193], ответил я, но, увы, это невозможно. Мсье должен попытаться вспомнить, настаивала она. Попытаться мсье может, ответил я, но это бесполезно. Но что же теперь мсье делать, спросила она. Мсье работал здесь три года. Я видела, как мсье работал в кафе на углу. Я видела, как мсье работал за столом в столовой, когда приносила ему почту. Работал не разгибая спины. Как же это несправедливо! Это несправедливо, согласился я. Тогда консьержка заплакала. Я ее обнял, и от нее пахло потом, и пылью, и старой одеждой, и волосы ее пахли прогорклым жиром, и она плакала, положив голову мне на грудь. Ваши стихи тоже, спросила она. Да, ответил я. Какое несчастье, сказала она. Но уж их-то вы сможете вспомнить. Я постараюсь, ответил я. Пожалуйста, попросила она. Попробуйте вспомнить сегодня же.

Обязательно, пообещал я ей. Ох, мсье, сказала она, мадам такая красавица, и такая веселая, и такая славная, но это очень серьезная ошибка. Вы выпьете со мной стаканчик виноградной водки? Разумеется, ответил я, и она, всхлипывая, отпрянула от моей груди, чтобы взять бутылку виноградной водки и два маленьких стаканчика. За ваши новые произведения, сказала она. За них, поддержал ее я. Мсье станет членом Academie Francaise[194]. Нет, ответил я. Academie Americaine[195], сказала она. Или вы предпочитаете ром? У меня есть немного рома. Нет, ответил я. Виноградная водка – это очень хорошо. Хорошо, согласилась она. Еще по стаканчику. А теперь, добавила она, пойдите куда-нибудь и напейтесь. И поскольку Марселла сегодня убираться не придет, как только появится мой муж и сможет подменить меня, я поднимусь в вашу квартиру и приберусь. Хотите, чтобы я вам чего-нибудь купил? Хотите, чтобы я приготовил завтрак? – спросил я ее. Конечно, ответила она. Дайте мне десять франков, и я принесу вам сдачу. Я бы приготовила вам обед, но вечером вы все равно должны куда-нибудь пойти. Даже если это выйдет дороже. Allez voir des amis et manger quelque part[196]. Если бы не мой муж, я бы пошла с вами.