– Кто это – мы?

– Мы с ним. – Она кивнула в сторону английского корреспондента. – Правда, он милый?

– Манолита очень любезна, – улыбнулся англичанин. – Надеюсь, мы вас не стесняем?

– Ничуть, – сказал я. – Возможно, позднее мне захочется поспать, но это будет еще не скоро.

– Мы можем перейти в мой номер, – предложила Манолита. – Вы ведь не сердитесь, Генри?

– Конечно, нет, – удивился я. – А кто эти товарищи, которые бросают кости?

– Не знаю, – ответила Манолита. – Они пришли мыться, а потом остались поиграть в кости. Все были очень милы. Вы уже знаете мою плохую новость?

– Нет.

– Это ужасно. Помните моего жениха, который служил в полиции и поехал в Барселону?

– Да, конечно.

Эл вошел в ванную.

– Ну так вот, его убили в случайной перестрелке, а он так и не выправил мне документы, хотя обещал, и сегодня я слышала, что меня собираются арестовать, а у меня в полиции нет никого, к кому я могла бы обратиться за помощью.

– За что арестовать?

– За то, что у меня нет документов; они говорят, что я все время трусь среди вас и среди людей из бригад, поэтому я, наверное, шпионка. Если бы мой жених не подставился под пулю, все было бы в порядке. Вы мне поможете?

– Конечно, – согласился я. – Ничего с вами не случится, если вы ни в чем не виноваты.

– Может, мне лучше остаться с вами – для верности?

– Чтобы я тоже влип, если за вами что-то числится?

– Значит, мне нельзя остаться у вас?

– Нет. Начнутся неприятности – позвоните мне. Я никогда не слышал, чтобы вы кому-нибудь задавали вопросы, касающиеся военных действий. Думаю, вы чисты.

– Я действительно чиста, – подтвердила она и добавила, отвернувшись от англичанина и склонившись к моему уху: – Как вы думаете, а с ним мне можно остаться? Он-то в порядке?

– Откуда мне знать? – пожал плечами я. – Я его первый раз вижу.

– Все-таки вы сердитесь, – заметила она. – Давайте не станем сейчас об этом думать, а лучше пойдем обедать, и пусть всем будет хорошо.

Я подошел к игравшим.

– Вы пойдете обедать?

– Нет, товарищ, – не поднимая головы, ответил тот, который как раз бросал кости. – Хотите сыграть?

– Я хочу есть.

– Мы вас тут дождемся, – сказал другой игрок. – Ну, давай, бросай, я ставлю.

– Разживетесь деньжатами – тащите их сюда, сыграем.

Кроме Манолиты, в комнате находился еще один знакомый мне человек. Он служил в Двадцатой бригаде, и это он заводил патефон. Это был венгр, но грустный венгр, не из тех, что вечно веселятся.

– Salud camarade, – произнес он. – Это летчики, которые служат здесь по контракту. Наемники… Зарабатывают по тысяче долларов в неделю. Они воевали на Теруэльском фронте, теперь прибыли сюда.

– А в мой номер как они попали?

– Один из них вас знает. Но сейчас ему пришлось уехать на аэродром. За ним прислали машину, когда игра уже началась.

– Рад, что вы заглянули, – улыбнулся я. – Приходите в любое время и чувствуйте себя как дома.

– Я пришел послушать новые пластинки, – сообщил он. – Вам не мешает?

– Нет. Все хорошо. Выпейте.

– Я лучше съем кусочек ветчины, – сказал он.

Один из игроков подошел и отрезал себе ломтик.

– Вы не видели тут парня… Генри, хозяина этой комнаты? – спросил он меня.

– Это я.

– О, – смутился он. – Простите. Не хотите сыграть?

– Позже, – ответил я.

– Ладно, – кивнул он и, набив рот ветчиной, гаркнул: – Эй ты, дегтярь[109] гребаный, бросай так, чтобы кости отскакивали от стенки!

– Тебе-то уже все равно ничего не поможет, товарищ, – проворчал человек, бросавший кости.

Эл вышел из ванной. Теперь он был весь чистый, только вокруг глаз остались круги въевшейся грязи.

– Сотри полотенцем, – произнес я.

– Что стереть?

– Посмотри на себя в зеркало.

– Оно совсем запотело, – объяснил он. – Да и черт с ним. Главное – я чувствую себя чистым.

– Пошли есть, – предложил я. – Идем, Манолита. Вы не знакомы?

Я заметил, как она окинула взглядом Эла.

– Рада познакомиться, – улыбнулась Манолита.

– Очень здравая, я считаю, идея, – сказал англичанин. – Давайте пойдем поедим. Но где?

– Они что, в крэпс играют? – спросил Эл.

– А ты разве не заметил, когда вошел?

– Нет, – ответил он. – Я только на ветчину смотрел.

– Да, в крэпс.

– Вы идите ешьте, – поторопил нас Эл. – А я здесь останусь.

Когда мы выходили, шестеро сидели на полу, а Эл Вагнер подходил к столу, чтобы отрезать себе ветчины.

Я успел услышать, как один из летчиков задал ему вопрос:

– Вы в каких войсках служите, товарищ?

– В танковых.

– Говорят, от них теперь никакого толку, – заметил летчик.

– Мало ли что болтают, – отрезал Эл. – Что это у вас там? Кости?

– Хотите взглянуть?

– Нет, – сказал Эл. – Я хочу сыграть.

Мы спустились в холл – я, Манолита и высокий англичанин – и обнаружили, что все остальные уже ушли в ресторан «Гран-Виа». Венгр остался в очередной раз слушать новые пластинки. Те двое, с которыми я снимал кино, уже поели и, вернувшись домой, продолжили чинить камеру. Я хотел есть, а еда в «Гран-Виа» была паршивая.

Ресторан находился в цокольном этаже, чтобы попасть в него, приходилось идти мимо часового, потом через кухню и вниз по лестнице. Заведение было сомнительным.

В меню значились пшенный суп, желтый рис с кониной, а на десерт апельсины. Также указан турецкий горох с колбасой, который, по общему мнению, был отвратительным, но он закончился. Все журналисты собрались за одним столом, за другими сидели офицеры и девушки – завсегдатаи бара Чикоте, служащие цензорского ведомства, которое располагалось тогда в здании телефонной станции напротив, и неизвестные мне граждане.

Владел рестораном какой-то анархистский синдикат, и на всех винных бутылках были наклеены этикетки королевских винных погребов с датой закладки. По большей части вино оказывалось таким просроченным, что либо отдавало пробкой, либо просто выдохлось или прокисло. Этикетку не выпьешь, и я забраковал три бутылки, прежде чем нам наконец принесли более-менее годную для употребления. Пришлось поскандалить.

Официанты ничего не смыслили в вине, они просто брали первую попавшуюся бутылку, а там уж – как вам повезет. Они отличались от официантов бара Чикоте, как черное от белого. Здешние были наглыми, избалованными чаевыми и всегда имели в запасе особые, не входящие в меню блюда вроде омара или цыпленка, за которые драли втридорога. Но все эти деликатесы тоже закончились к моменту нашего появления, так что пришлось довольствоваться супом, рисом и апельсинами. Это место всегда злило меня, потому что официанты являли собой банду бесчестных спекулянтов, и поесть здесь – тем более если заказывал особое блюдо – обходилось так же дорого, как в Нью-Йорке в «21»[110] или в «Колони».

Мы сидели за бутылкой вина, которое оказалось не настолько плохим, чтобы его невозможно было пить и чтобы стоило устраивать из-за него скандал, когда появился Эл Вагнер. Оглядев зал, он увидел нас и подошел.

– Что случилось? – спросил я.

– Они меня ободрали, – объяснил он.

– Не много же им для этого понадобилось времени.

– Этим много времени не нужно, – заметил он. – Они играют по-крупному. Чем тут кормят?

Я подозвал официанта.

– Слишком поздно, – произнес он. – Мы уже не обслуживаем.

– Этот товарищ – танкист, – сказал я. – Он был в бою весь день и завтра ему снова в бой, и он сегодня еще ничего не ел.

– Это не моя вина, – не уступал официант. – Слишком поздно. Ничего не осталось. Почему этот товарищ не поел у себя в части? Армия прекрасно снабжается продовольствием.

– Я пригласил его пообедать со мной.

– Вам следовало предупредить об этом заранее. А теперь уже поздно. Мы больше никого не обслуживаем.

– Позовите метрдотеля.