Я сказал, что, как мне показалось, Софья Андреевна трудно воспринимает даже самую мысль о возобновлении отношений с Владимиром Григорьевичем.

– Я хотел заявить ей об этом, – повторил Л.Н. – В самом деле, ведь это же смешно: жить рядом и не видеться. Это для меня большая потеря. Мне бывает нужно и переговорить с ним, и посоветоваться. И я знаю, что для его жизни это нужно…

Через некоторое время Л.Н. снова пришел и принес пачку нераспечатанных писем, накопившихся в его отсутствие дня за два.

– Я сразу запрягаю вас, – говорил он. – Прочтите письма и решайте и отметьте сами, какие оставить без ответа, кому выслать книг, какие интересные, и я их сам прочту.

Я передал ему большое письмо киевского студента, привезенное Кудриным.

– Пустое письмо, – сказал Л.Н., просмотрев его и отдавая мне, но просил меня все-таки ответить студенту. Вот что он говорил по поводу этого письма:

– Надо принять во внимание медленное движение… Вот Таня получила письмо от графа Татищева, губернатора, у которого она хлопотала о переводе Платонова (заключенного в тюрьму за отказ от военной службы) по болезни в другие арестантские роты, на юг, – такое темное!.. Писал Чертков Татищеву, а она, оказывается, хорошо его знала в молодости: «Татищев! Да это тот самый Митя Татищев, с которым я танцевала!..» И вот этот Татищев пишет, что, во-первых, Платонов вовсе не болен, его свидетельствовал врач и нашел здоровым; во-вторых, он распространяет вредные идеи, то есть, видимо, возбуждает к неподчинению, за это даже посажен в карцер; в-третьих, нельзя же исполнять все просьбы, которые подаются за заключенных, и, в-четвертых, если перевести Платонова в другой город, то на это потребуются расходы, а правительство и без того тратит на содержание тюрем большие деньги… И вот в этом роде. То есть это такой мрак, какого мы себе и представить не можем!

Сегодня сорок восемь лет со дня свадьбы Толстого и Софьи Андреевны. Она против обыкновения поднялась очень рано и, одевшись в нарядное белое платье, ушла гулять в парк. Говорила, что легла спать в четыре часа утра и совсем не спала.

– Вас поздравить можно, – сказал я, поздоровавшись с Софьей Андреевной.

– С чем? – спросила она, протягивая мне руку. – Такая печальная…

Она не договорила и ушла, заплакав и закрыв лицо рукой.

После завтрака я снял Софью Андреевну с Л.Н. фотографическим аппаратом. Сняться она упросила его тоже по случаю годовщины брака. Процедура снимания была очень тягостна: Софья Андреевна, видимо, не желая затруднять Л.Н., торопилась, нервничала, в то же время просила его менять позы. Зная нелюбовь его к сниманию, нетрудно было догадаться о тех чувствах, какие он мог испытывать в это время. Мне совестно было смотреть на снимающихся, и я механически нажимал резиновую грушу, считая вслух по предписанию Софьи Андреевны:

– Раз… два… три!..

Повторить это пришлось четыре раза. Но потом оказалось, что я недодержал, в комнате было недостаточно света, и все четыре снимка вышли крайне неудачными. К тому же Софья Андреевна неверно направила объектив.

Через некоторое время после этого Л.Н. зашел в «ремингтонную».

– Что, Лев Николаевич?

– Ничего, – сказал он и улыбнулся. – Как хорошо жить в настоящем!.. Помнить только о том, что должен сделать в настоящую минуту. Перестать думать о будущем.

Я понял и почувствовал слова Л.Н. так, что ему и в данном случае, со сниманьем, удалось «отнестись как должно» к тому, что при ином отношении могло бы вызвать только досаду; и, по-видимому, он радовался, что не оскорбил другого человека и сам избежал чувства недоброжелательства к нему.

– Я даже хочу совсем игры оставить поэтому, – продолжал он.

– Какие игры?

– Карты, шахматы…

– Почему?

– Потому, что в них тоже присутствует забота о будущем: как пойдет игра…

– Но ведь это заглядывание в такое недалекое будущее.

– Это воспитывает хорошо. Отучает от привычки заботиться о будущем. Очень хорошее воспитание. Это я и вам рекомендую.

– У меня такое отношение к письмам: всегда ждешь почты со страшным нетерпением, – сознался я.

– Вот, вот, это самое! И газеты так же… Вот над этим нужно работать. Ну, да вы еще человек молодой!..

– А Белинький, Лев Николаевич, чтобы отучить себя от такого нетерпения, делает так: получивши письмо, оставляет его лежать нераспечатанным до следующего дня, и только на следующий день распечатывает.

– Прекрасно, прекрасно поступает! Как в нем идет духовная работа!.. Удивительный народ эти евреи! Вот и от Молочникова сегодня письмо… От Гусева было письмо, – улыбнулся Л.Н. – Сидит в тюрьме за самовольную отлучку. Они, ссыльные, молодежь, составили заговор – не спрашивать разрешения на отлучку, так как не считают себя подчиненными правительству… Веселое такое письмо! Теперь, наверное, его уже выпустили – был посажен на две недели.

Фотографирование с Софьей Андреевной не прошло, однако, даром. Уступив одной стороне, Л.Н. попал под град упреков другой, Александры Львовны. Последняя была обижена не только уступкой Л.Н. жене, но еще и тем, что, вернувшись из Кочетов, он не исправил произведенного в его отсутствие Софьей Андреевной перемещения фотографий в кабинете. Над столом у Толстого висели две большие фотографии Черткова с Илюшком и самого Л.Н. с Александрой Львовной. Софья Андреевна убрала эти фотографии: первую – за занавеску у окна, вторую – в спальню Л.Н., а вместо них у стола повесила портреты: свой и отца Толстого. Мелочность безумия!

Теперь Александра Львовна обиделась на отца за то, что он не восстановил прежней комбинации, а тут подвернулось еще и снимание с Софьей Андреевной… В результате у Л.Н. тяжелая сцена еще и с дочерью.

Александра Львовна громко осуждала его в «ремингтонной» в разговоре с Варварой Михайловной, разумеется, во всем ей сочувствовавшей. Вдруг входит Л.Н:

– Что ты, Саша, так кричишь?

Александра Львовна и ему выразила недовольство: это нехорошо, что он снялся с Софьей Андреевной, в то время как дал обещание не сниматься больше у Черткова; это непоследовательно – жертвовать интересами друга и дочери ради взбалмошной женщины, дозволять ей перевешивать фотографии и пр., и пр.

Л.Н. покачал головой в ответ на слова Александры Львовны, произнес:

– Ты уподобляешься ей! – и с этими словами ушел к себе в кабинет.

Через несколько минут оттуда раздается его звонок, притом однократный, условленный для вызова Александры Львовны (на два звонка должен был идти я). Александра Львовна, продолжая обижаться на отца, не идет. Пошел я. Едва я покинул кабинет, исполнив какое-то маленькое поручение, как Л.Н. снова звонит один раз, чтобы пришла Александра Львовна. Она все-таки не идет.

Тогда он посылает меня позвать ее. Александра Львовна приходит. Тут, как рассказывала она после, между нею и отцом произошло следующее. Л.Н. заявил, что хочет, чтобы Александра Львовна застенографировала письмо, которое он ей продиктует. Но едва та заняла место за столом, как старик вдруг упал головою на ручку кресла и зарыдал…

– Не нужно мне твоей стенографии! – проговорил он сквозь слезы.

Александра Львовна кинулась к отцу, просила у него прощенья, и оба плакали…

В середине дня мы отправились с Л.Н. на верховую прогулку. Осень. Мягкие краски. Мягкий свет. В лесу – желто-розовый шумящий ковер из опавших листьев. Голые прутья, кое-где только желтые листья на деревьях. Свежий, но мягкий и теплый воздух. Голубое и серое небо.

Проезжали Старым Заказом, мимо оврага, на краю которого на небольшом холмике, окруженном деревьями, Толстой, как мне передавали, завещал похоронить себя.

Уже возвращаясь домой, на выезде из леса, Л.Н. вдруг приостановил лошадь и повернул ее назад. Я подъехал к нему.

– Как вы поживаете? Не замерзли? Лошадь идет хорошо? – обратился он ко мне.

Я спросил, как нравится ему природа.

– Очень хорошо! Там (в Кочетах. – В.Б.) еще лучше. Этакие огромные открытые горизонты! И везде лески… Прекрасные леса!