– Да, сейчас, – твердо сказала Лилиан. – Самое время.

Она сидела на скамейке перед убогим вокзальчиком. Первые огни уже вспыхнули в ранних сумерках, только сильнее высвечивая голую невзрачность сиротского вокзального фасада. Мимо шумной толпой к поезду на Марсель проталкивались загорелые курортники.

Потом на скамейку уселся американец и затянул нудный монолог об «этой Европе», где ни приличного стейка не съешь, ни даже гамбургера. И даже венские сосиски у них в Висконсине гораздо вкуснее.

Лилиан продолжала сидеть, не думая ни о чем, ощущая лишь опустошенность и не зная толком, что это – скорбь, усталость или смирение.

Увидев собаку, она ее не узнала. Петляя по вокзальной площади, то и дело принюхиваясь, пес подбежал к одной женщине, к другой, а потом вдруг замер и стремглав кинулся прямо к ней. Американец испуганно вскочил.

– Она бешеная! Бешеная! – заорал он. – Полиция! Пристрелите!

Овчарка, не обращая на него внимания, бросилась на Лилиан и чуть не опрокинула ее вместе со скамейкой, пес лизал ей руки, норовил лизнуть в лицо, скулил, подвывал и так громко лаял, что вокруг сразу начали собираться зеваки.

– Вольф! – проговорила она, не веря себе. – Вольф! Ты-то откуда взялся?

Но пес уже отскочил и метнулся обратно, прямо в толпу – прохожие испуганно расступались. Добежав до мужчины, который быстрым шагом направлялся в ее сторону, Вольф снова бросился к ней.

Она встала.

– Борис! – только и вымолвила она.

– Все-таки мы тебя нашли, – радовался Волков. – Портье в гостинице мне сказал, что ты уже на вокзале. Еще бы чуть-чуть, и опоздали. Кто знает, где пришлось бы потом тебя искать.

– Ты жив! – прошептала Лилиан. – Я тебе звонила. Мне сказали, ты уехал. Я думала…

– Это госпожа Блисс была. Теперь она хозяйка. Госпожа Эшер снова вышла замуж. – Волков придержал собаку за ошейник. – Я из газет узнал, что случилось, потому и приехал. Только не знал, где ты остановилась, иначе сразу бы позвонил.

– Ты жив! – повторила она снова.

– И ты жива, душа моя! Все остальное не важно.

Она посмотрела ему в глаза. И сразу поняла, о чем он. Уязвленная гордость, оскорбленное самолюбие и вся прочая душевная смута меркнет, рассыпается в прах перед единственно драгоценным, спасительным знанием, что любимый человек не умер, что он жив, дышит, и не важно, какие и к кому он питал чувства и что там было, а чего не было. Бориса привели сюда не слабость и не сострадание, а именно эта, молнией пронзающая человека истина, последняя из всех остающихся нам истин, единственная, что сопровождает нас до самого конца, отметая все прочее, – истина, которую, увы, почти всегда осознаешь слишком поздно.

– Да, Борис, – отозвалась она. – Все остальное не важно.

Он оглядел ее багаж.

– Когда у тебя поезд?

– Через час. Да бог с ним.

– Куда ты собралась?

– Куда-нибудь. Для начала в Цюрих. Не все ли равно, Борис?

– Тогда поехали отсюда. Поселишься в другой гостинице. Я забронировал комнату в Антибе. «Отель дю Кап». Там и для тебя комната найдется. Отослать багаж сразу туда?

Лилиан покачала головой.

– Нет, – с внезапной решимостью сказала она. – Поезд через час. Давай уедем. Не хочу здесь оставаться. И тебе надо обратно.

– Мне обратно не надо, – возразил Волков.

Она вскинула на него глаза:

– Ты вылечился?

– Нет. Но обратно мне не надо. Могу ехать с тобой куда хочешь. И доколе ты хочешь.

– Но…

– Я тебя понял тогда, – просто сказал Волков. – Господи, душа моя, если б ты знала, насколько я понимал твое желание уехать.

– Почему же ты со мной не поехал?

Волков замялся. Не хотел напоминать ей, что она тогда ему говорила.

– Разве бы ты со мной поехала? – спросил он наконец.

– Нет, Борис, – проронила она. – Ты прав. Тогда – нет.

– Ты же не хотела брать с собой болезнь. Ты от болезни хотела сбежать.

– Я и не помню уже. Может, и так. Все это так давно было.

– Ты правда хочешь прямо сегодня ехать?

– Да.

– У тебя спальное место?

– Да, Борис.

– Судя по виду, тебе не помешало бы перекусить. Пойдем вон в то кафе напротив. А я тем временем попробую раздобыть себе билет.

Они перешли на другую сторону площади. Он заказал ей яичницу, ветчину, кофе.

– Ну, я пошел на вокзал, – сказал он. – А ты будь здесь. Только не убегай.

– Больше не убегу. Почему все этого так боятся?

Борис улыбнулся:

– Это не самый худший из страхов. Значит, хотят, чтобы ты осталась.

Она подняла на него глаза. Губы ее дрожали.

– Не хочу плакать, – пробормотала она.

Он не отходил от ее столика.

– Ты просто устала. Поешь чего-нибудь. Уверен, ты сегодня вообще еще не ела.

Она вскинула голову:

– Я так плохо выгляжу?

– Нет, душа моя. Но даже когда у тебя утомленный вид, несколько часов сна все поправят. Разве ты забыла?

– Да, – отозвалась она. – Я столько всего забыла. Но кое-что нет.

Она принялась было за еду, но тут же передумала и достала зеркальце. Разглядывала себя долго, придирчиво, – лицо, глаза, серые тени под глазами. Что сказал тогда доктор в Ницце? От силы до лета, а может, и раньше, если не смените образ жизни. Лето – здесь оно уже тут как тут, но в горах оно наступает позже. Она еще раз осмотрела свое лицо, потом достала пудру и губную помаду.

Вернулся Волков.

– Я с билетом. Еще были места.

– Спальное?

– Пока что нет. Может, еще освободится. Да мне и не нужно. Я всю дорогу сюда проспал как убитый. – Он погладил пса, которого оставил возле Лилиан. – Тебя, Вольф, пока что придется сдать в багажный вагон, но уж мы тебя как-нибудь вызволим.

– Я могу взять его к себе в купе.

Борис кивнул:

– Во Франции проводники пока что сговорчивые. А в Цюрихе посмотрим, что ты решишь.

– Я хочу обратно, – сказала Лилиан.

– Обратно? Куда? – осторожно спросил Волков.

Она помолчала.

– Я уже ехала обратно, – призналась она. – Хочешь верь, хочешь нет.

– С какой стати я не должен тебе верить?

– А с какой стати должен?

– Просто однажды я поступил точно так же, как ты, душа моя. Много лет назад. И тоже вернулся.

Лилиан теребила крошку хлебного мякиша у себя на тарелке.

– Такое ведь заранее никому не объяснишь, бесполезно, да?

– Бесполезно. Самому нужно убедиться. Иначе будешь думать, что самое важное в жизни упустил. Ты уже решила, куда из Цюриха поедешь?

– В санаторий какой-нибудь. Обратно в «Белла Виста» меня наверняка не примут.

– Разумеется, примут. Но ты определенно хочешь обратно? Ты сейчас устала, тебе отдых нужен. А отдохнешь – не передумаешь?

– Я хочу обратно.

– Из-за Клерфэ?

– Клерфэ тут ни при чем. Я и до того уже хотела вернуться.

– Почему?

– Много причин. Все и не упомню уже. Но все настолько убедительные, что я успела их снова забыть.

– Если ты все-таки хочешь остаться здесь, внизу – тебе не обязательно быть одной. Я могу с тобой остаться.

Лилиан покачала головой:

– Нет, Борис. С меня довольно. Хочу обратно. Но, может, это ты хочешь остаться? Ты ведь так давно здесь, внизу, не был.

Волков улыбнулся:

– Я здесь и так все знаю.

Она кивнула:

– Наслышана. И я тоже теперь знаю.

В Цюрихе Волков дозвонился до санатория.

– Она еще жива? – сварливо спросил Далай-лама. – Хорошо, по мне, так пусть приезжает.

Еще неделю Лилиан пробыла в Цюрихе в отеле «Дольдер». По большей части в постели. Внезапно ее одолела усталость. Каждый вечер поднималась температура, довольно высокая. Волков вызвал к ней врача, после визита спросил, что тот считает.

– Ей место только в больнице, – заявил профессор. – И никаких переездов.

– Она не хочет здесь оставаться. Хочет наверх, в горы.

Врач передернул плечами:

– Как хотите. Но возьмите санитарную машину.