– Я знаю Венецию только из окна, – призналась Лилиан. – И по двум-трем часам в первый вечер.

– Тогда вы знаете ее лучше меня. Я здесь уже лет тридцать бываю.

Канал. Отели. Террасы, столики ресторанов, бокалы на белоснежных скатертях. Плеск воды. Узкий канал, как воды Стикса. «Где же я все это видела? – мучительно пыталась припомнить Лилиан. – Не тут ли, кажется, было окошко с канарейкой?»

– В каком месте эта ваша таверна? – спросила она.

– Рядом с театром.

– Терраса там есть?

– Да. Вы там бывали?

– Почти. Не внутри. Мимоходом.

– Это отличный ресторан.

Звяканье тарелок и оживленные голоса она расслышала еще из-за поворота.

– Вы усмехаетесь, – удивился де Пэстр. – Чему?

– Вы уже второй раз спрашиваете. Тому, что голодна. И знаю, что сейчас чего-нибудь поем.

Обслуживал их сам хозяин. Он принес дары моря, в сыром, вареном и запеченном виде, и кувшин домашнего белого вина.

– Почему вы здесь одна? – поинтересовался де Пэстр.

– Захотелось. Но я уже уезжаю.

– В Париж?

– В Париж.

– К Клерфэ?

– Вам и это известно? Да, к нему.

– А повременить с отъездом никак нельзя? – деликатно спросил де Пэстр.

Лилиан рассмеялась:

– Вы, однако, настойчивы? У вас есть предложения?

– Нет, если вам это не угодно. А если угодно, то, опять-таки, без каких-либо обязательств. Но почему бы вам хотя бы немного, скажем так, тут не осмотреться?

К их столику подошел продавец игрушек. Поставил на скатерть парочку заводных плюшевых скотч-терьеров и пустил бегать.

– Мне некогда осматриваться, – ответила Лилиан. – На повторы у меня нет времени.

Де Пэстр поймал собачонок и вернул продавцу.

– Вы уверены, что это всегда повторы?

Лилиан весело кивнула.

– Для меня-то уж точно. Разница в мелких деталях несущественна. Вариации мне не интересны.

– Только квинтэссенция?

– Только если я могу что-то из нее извлечь? А просто другой мужчина – это ведь было бы то же самое. Вы ведь это имели в виду? Кажется, я слишком прямо изъясняюсь…

Продавец игрушек тем временем успел расставить на их столике целый курятник. Подошедший хозяин отогнал его и подал фламбированные в роме персики и кофе эспрессо.

– И у вас никогда не бывает чувства, что вы что-то можете упустить? – спросил де Пэстр.

Лилиан, вскинув на него глаза, помолчала.

– Что? – спросила она напрямик.

– Приключение. Неожиданность. Нечто новое. Еще неизведанное.

– Я с таким чувством сюда приехала. С чувством, что я упустила увидеть Нью-Йорк, Йокогаму, Таити, упустила повстречать Аполлона, Диониса, Дон Жуана и Будду. Теперь это чувство уже в прошлом.

– С каких пор?

– Уже несколько дней.

– Почему?

– Потому что уразумела: упустить можно только самого себя.

– И где же вы этому научились?

– У себя в номере, у окна.

– Теперь я в третий раз вас спрошу: чему вы улыбаетесь?

– Тому, что дышу. Тому, что я здесь, и вечер такой, и мы говорим ерунду.

– По-вашему, это ерунда?

– По-моему, все ерунда. У них здесь коньяк подают?

– Есть граппа, старая и очень хорошая, – порекомендовал де Пэстр. – Я вам завидую.

Лилиан рассмеялась.

– Вы изменились, – продолжал виконт. – Вы совсем иная, чем были в Париже. Вы сами-то можете это объяснить?

Лилиан пожала плечами:

– Не знаю. Может, просто рассталась с иллюзией, что каждый имеет право на жизнь, и, как следствие, с верой, что на свете есть справедливость.

– Ужасный цинизм.

– Ужасный, – согласилась Лилиан и допила свою граппу. – Надеюсь, смогу и дальше его придерживаться. По крайней мере, какое-то время.

– Похоже, я и вправду опоздал, – вздохнул де Пэстр. – То ли на пару дней, то ли на несколько часов. Когда вы уезжаете? Завтра?

– Послезавтра.

– Да, похоже на то. А жаль.

– Жаль, – повторила Лилиан. – Хотя это совсем не такое печальное слово, как кажется.

– Это тоже одно из ваших новых открытий?

– Да, из сегодняшних.

Виконт учтиво отодвинул ее стул.

– Остается надежда на завтрашние.

– А вот надежда, – сказала Лилиан, – как раз гораздо более печальное слово, чем кажется.

Клерфэ, конечно, искал ее в Париже. Потом предположил, что она вернулась в санаторий. Телефонный звонок убедил его в ошибочности этой догадки. Новые поиски, ни в Риме, ни в Париже, ни к чему не привели. В конце концов он решил, что она просто его бросила. Ведь даже дядюшка Гастон весьма раздраженно сообщил ему, что понятия не имеет, куда подевалась племянница, да его это и не касается. Клерфэ пытался ее забыть и жить, как жил прежде, но с тем же успехом можно пытаться танцевать на клею.

Спустя неделю после возвращения он встретился с Лидией Морелли.

– Ну что, упорхнула твоя ласточка? – поинтересовалась она.

– Похоже, она тебя и вправду взволновала. Раньше ты про других женщин вообще не спрашивала.

– Так она тебя бросила?

– «Бросила!» – с усмешкой повторил Клерфэ. – Что за допотопные выражения!

– Одно из самых древних в мире. – Лидия смотрела на него испытующе.

– У нас что – семейная сцена в духе конца прошлого века?

– Значит, ты и правда влюблен.

– А ты и вправду ревнуешь.

– Я-то ревную, но ты страдаешь. В этом вся разница.

– Неужели?

– Конечно. Я-то знаю, к кому я ревную, а ты нет. Лучше закажи мне что-нибудь выпить.

Клерфэ пригласил ее поужинать. На протяжении вечера он все сильнее чувствовал, как при мысли о Лилиан недоумение и растерянность постепенно сменяются примитивной злостью мужчины, которого бросили прежде, чем он сам, первым, успел это сделать. Похоже, Лидия нащупала самое уязвимое место и уж иглу вонзила от души.

– Тебе жениться пора, – посоветовала она в конце ужина.

– На ком?

– Не знаю. Но ты созрел для женитьбы.

– На тебе?

Она улыбнулась.

– Ну нет, я не настолько жестока. К тому же на меня у тебя денег не хватит. Найди себе кого-нибудь с деньгами. Сейчас полно богатых женщин. Сколько ты еще собираешься гоняться? Гонки – это ведь для молодых.

Клерфэ кивнул:

– Я в курсе, Лидия.

– Да ладно, не строй такое лицо. Все мы не молодеем. Надо уметь как-то устраиваться в жизни, пока не поздно.

– Надо?

– Не валяй дурака. А как иначе?

«А я вот знаю кое-кого, кто не хочет устраиваться», – подумал он.

– Может, ты и невесту мне уже присмотрела? Что-то больно ты стала заботливая.

Лидия глянула пристально.

– Можно и это обсудить. А ты, я смотрю, переменился.

Клерфэ покачал головой, поднимаясь.

– Всего хорошего, Лидия.

Она подошла совсем близко.

– Ты ведь еще вернешься?

– Сколько мы уже знакомы?

– Четыре года. Но с перерывами.

– Да уж, перерывов полно, как прорех от моли.

– Как в отношениях двух людей, которые не отягощают себя обязательствами, имеют все и ничем не желают поступиться.

– Вот уж неверно – ни то, ни другое.

– По-моему, мы были неплохой парой, Клерфэ.

– Разе что как люди, которые никому в пару не годятся.

– Не знаю, не знаю. Раскрыть тебе одну маленькую тайну?

– Что тайн в мире вовсе нет и что все в мире – тайна?

– Ну, это что-то мужское. А вот тебе женское. Все в жизни не настолько хорошо и не настолько плохо, как нам кажется. И нет на свете ничего окончательного. Приходи сегодня вечером.

Он не пошел. На душе было муторно и мерзко. Все было не так, как бывало прежде в подобных случаях. Ему не только Лилиан недоставало – недоставало чего-то в себе самом. Он и сам не понимал, когда и как перенял что-то от ее отношения к жизни. «Жизни, в которой нет завтра, – думал он. – Но ведь так жить нельзя, завтра есть, должно быть, по крайней мере для него, даже при его профессии».

Она меня выбила из колеи, отлучила от всего, изумлялся он про себя. С ней я помолодел как мальчишка, но и поглупел. Раньше отправился бы просто к Лидии Морелли, пробыл сколько хочется, и дело с концом; а теперь, пойди я к ней, я бы чувствовал себя провинившимся гимназистом, и на душе было бы горькое похмелье как от мерзкого пойла. Надо было на Лилиан жениться, корил себя он. Да, это бы все решило! Лидия, наверно, права, хоть и совсем не то имела в виду. Но он-то всю жизнь ни о какой женитьбе даже не помышлял! Теперь же эта мысль казалась ему настолько само собой разумеющейся, что он вообще не понимал, как она не приходила ему в голову прежде. Ведь жизнь без Лилиан он теперь просто не может себе представить. И это не трагедия, и не романтика, никакая не сентиментальщина – просто жизнь без нее виделась теперь унылой чередой бессмысленных лет, как коридор с вереницей одинаковых комнат, в которых не зажигают света.