– Вы именно это столь срочно желали мне сообщить? – спросила она, вернувшись.

– Я хотела уведомить вас, что семья, разумеется, этот документ не признает. Мы намерены его оспаривать.

– Ради бога. А теперь, пожалуйста, оставьте меня одну.

Эта стерва, однако, и не думала уходить.

– Было бы куда проще, да и тактичней с вашей стороны, если бы вы подписали заявление с отказом от своей доли наследуемого имущества, завещанного вам под влиянием привходящих обстоятельств.

Лилиан посмотрела на нее в упор:

– А текст заявления вы, случайно, с собой не захватили?

– Захватила. Вам только подписать. Вот! Рада, что хотя бы в этом вы готовы пойти нам навстречу.

Лилиан взяла у нее листок и порвала, не читая.

– А теперь уходите. С меня довольно.

Сестрица, однако, и тут не потеряла самообладания.

– Вы сказали, вам этот документ неизвестен? Значит, у вас и на руках его нет? – спросила она, стрельнув в Лилиан хищным взглядом.

Лилиан подошла к двери и распахнула ее.

– Предоставляю вам выяснять это без моей помощи.

– И я выясню! Выясню! Право на нашей стороне! В конце концов, одно дело кровная родня, и совсем другое – какая-то заезжая авантюристка, охотница до чужого наследства…

На столе стояла ваза с фиалками, Клерфэ принес их ей пару дней назад. Не помня себя от ярости, Лилиан схватила вазу и выплеснула прямо в ненавистное, костлявое лицо. Хотелось только одного: хоть как-то заткнуть этот скрипучий, невыносимый голос. Цветы уже увядшие, свисали с мокрых волос и плеч сестрицы, словно с кикиморы, только что вылезшей из болота.

– Вы за это ответите, – прошипела та, утираясь.

– Знаю, – сказала Лилиан. – Пришлите мне счет от парикмахера, за костюмчик, конечно, да, наверно, и за туфли тоже, и за нижнее бельишко, и за всю оставшуюся жизнь, и за душонку вашу поганую, хоть и чугунную! А теперь убирайтесь, наконец!

Сестрица сгинула. Лилиан смотрела на стеклянную вазу у себя в руке. Она и не знала, что способна на такое. «Слава богу, я хоть вазу в нее не запустила», – подумала она, и вдруг ее разобрал безудержный смех, она смеялась и не могла остановиться, но потом хлынули слезы, а со слезами пришло облегчение, и наконец, наконец-то разжалась каменная судорога в душе.

Внизу ее остановил портье.

– Неприятная история, мадам…

– Что еще?

– Вы поручили мне заказать гроб и место на кладбище. Но сестра господина Клерфэ сразу по прибытии тоже заказала гроб, за счет автомобильной фирмы. Теперь получается, что ваш гроб лишний.

– А вернуть его нельзя?

– Агент фирмы в Ницце уверяет, что это эксклюзивный заказ. Он, конечно, в виде особого одолжения может принять товар обратно, но не по той же цене.

Лилиан смотрела на портье в полной растерянности. Перед глазами вдруг встала гротескная картина, как она с пустым гробом едет куда-то в горы, в санаторий, а тем временем сестрица Клерфэ, похитив расчлененные останки брата, в другом гробу везет их на семейное кладбище.

– Я предложил даме воспользоваться вашим гробом, – невозмутимо продолжал портье. – Но она не хочет. С ней вообще очень непросто. Все свои расходы у нас велела записать на счет автомобильной фирмы. А там, помимо проживания, еще и полный пансион, и две бутылкаи Шато Лафит 1929 года вчера на ужин. Между прочим, лучшее наше вино, самое дорогое. Агент похоронного бюро готов принять гроб обратно за полцены.

– Хорошо, – согласилась Лилиан. – И подготовьте мне счет. Сегодня вечером я уезжаю.

– Как вам будет угодно. Но еще одно остается… Место на кладбище. Оно ведь вам теперь без надобности, но я его за вас уже оплатил. И сегодня, боюсь, затруднительно что-либо сделать. Суббота. До понедельника в конторе никого не будет.

– Что, по выходным у вас люди не умирают?

– Умирают. Для них могилы приобретаются в понедельник.

– Тогда внесите эту сумму в мой счет.

– Вы намерены сохранить могилу за собой? – изумился портье.

– Еще не знаю. Но не желаю больше об этом говорить. Внесите в счет все, что вы заплатили. Все, все внесите! Но я не желаю больше об этом слышать! Ни слова! Неужели не понятно?

– Как прикажете, мадам.

Лилиан вернулась к себе в номер. Зазвонил телефон. Она не подошла. Запаковала оставшиеся вещи. В сумочке нашла билет до Цюриха. Посмотрела на дату. Поезд отходит сегодня вечером.

Телефон уже звонил снова. Когда он умолк, ее вдруг охватил панический страх. Какое-то жуткое чувство, будто не только Клерфэ умер, будто вместе с ним умерло все, что она знала в жизни. И Борис тоже, промелькнуло в голове. Кто знает, что с ним, где он? Может, он тоже давно уже умер, а ей даже не сообщили, – либо адреса не знали, либо просто не захотели.

Она уже сняла трубку, но тут же в нерешительности положила. Не может она ему позвонить. Сейчас никак. Он не поймет, решит, будто она потому только звонит, что Клерфэ умер. И ни за что не поверит, что она Клерфэ бросить собиралась. Да она ему об этом и не скажет ни за что.

Так она и сидела в тишине, пока в комнату не стали заползать серые сумерки. Окна были настежь. Шелест пальм на улице напоминал пересуды зловредных соседей. Портье сказал ей, что сестра Клерфэ около полудня уехала; что ж, и ей пора.

Она встала, но все еще медлила. Не может она уехать, так и не узнав, что с Борисом, жив ли он вообще. И вовсе не обязательно звонить ему лично. Довольно будет просто заказать разговор с пансионом, представиться как угодно и попросить его к телефону, а пока его будут звать, она может просто повесить трубку – главное, удостовериться, что он жив.

Она заказала разговор. Ждать пришлось долго, потом наконец ей позвонили. Номер не отвечает. Она попросила повторить вызов, срочно, с уведомлением абонента, и осталась у телефона. Из окна донеслись чьи-то шаги по гравиевой дорожке. Это напомнило ей о Клерфэ, и волна горестной нежности захлестнула душу. Он завещал ей дом, а она даже не знала. Не нужен ей этот дом. Будет и дальше пустовать со всей своей лепниной, постепенно приходя в негодность, – если только сестрица, во всеоружии двуличной морали и односторонней справедливости, его не заграбастает.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. В трубке шла нервная перепалка телефонисток по-французски. В тот же миг она позабыла о всех своих задуманных хитростях.

– Борис! – крикнула она в трубку. – Это ты?

– Кто говорит? – спросил женский голос.

Лишь на секунду запнувшись, Лилиан назвала себя. Через два часа она уедет с Ривьеры, и никто не будет знать куда. Смешно не поговорить напоследок с Борисом.

– Кто говорит? – переспросил голос.

Она еще раз назвала свое имя.

– Лилиан Дюнкерк.

– Господина Волкова нет, – донеслось до нее сквозь треск и шумы в проводах.

– С кем я говорю? Это госпожа Эшер?

– Нет, это госпожа Блисс. Госпожи Эшер уже здесь нет. Да и господина Волкова тоже. Сожалею…

– Погодите! – перебила ее Лилиан. – А где он?

Шум в трубке усилился.

– …уехал, – только и расслышала она.

– Где он? – крикнула она еще раз.

– Господин Волков уехал.

– Уехал? Куда?

– Не могу вам сказать.

У Лилиан перехватило дыхание.

– С ним что-то случилось? – помолчав, спросила она.

– Не знаю, мадам. Он уехал. Больше ничего не могу вам сказать. Сожалею…

Разговор прервался. Зато продолжилась нервная перепалка телефонисток. Лилиан повесила трубку. Уехал – ей ли не знать, что означает это иносказание там, наверху. Сообщение о смерти, не больше и не меньше. Тут и сомнений быть не может – да и куда ему уезжать и с какой стати? И даже старой хозяйки пансиона уже нет.

Какое-то время она сидела неподвижно. Потом наконец встала и спустилась вниз. Расплатилась по счету, билет на поезд положила в сумочку.

– Отошлите мой багаж на вокзал, – распорядилась она.

– Прямо сейчас? – удивился портье. – У вас до поезда еще два часа. Не рано?