Нельзя, однако, не признать, что и действующие уставы дают офицеру возможность воспротивиться незаконному приказанию. Превышением власти не считается по точному смыслу статьи 143 Военно-Морского Устава о Наказаниях и статьи 14 Морского Устава, когда морской начальник или иное должностное лицо в каких-либо чрезвычайных обстоятельствах возьмёт на свою ответственность какую-либо особую меру и потом докажет, что она была необходима в видах государственной пользы и что он не мог без видимой опасности, вреда для службы или чести русского флота отложить принятие этой меры до разрешения высшего начальства. Правила эти дают полную возможность воспротивиться трусливому командиру, и будь все наши офицеры проникнуты славными традициями прошлого, не обратись некоторые из них в покорное орудие своих начальников, сдач у нас, смею думать, не было бы. Вы не забыли, что здесь на суде один из наиболее молодых офицеров, мичман Карпов и высказал, что противиться незаконным распоряжениям, по его мнению, можно всякими способами…

Не смотря на важность момента, на душевный гнёт, Павлуша украдкой бросал взгляды на женщину в шляпе «Франциск». Платье-пальто "Скобелев", украшенное собольим мехом и синими атласными лентами, "шведские перчатки" – всё это претендовало на особую элегантность, однако её наряд недвусмысленно указывал на даму полусвета, потому что только они позволяли себе одеваться по последнему слову моды, и это обстоятельство ещё больше интриговало Павлушу.

– Чтобы не возвращаться вновь к этому вопросу, я позволю сказать себе по этому поводу ещё несколько слов. Вам укажут, господа судьи, что не все офицеры виноваты в том, что их плохо воспитали, приучили к раболепству, что на эскадре адмирала Рожественского, человека исключительно властного, заявившего здесь на суде, что всякого, кто воспротивился бы его приказанию, он бы застрелил, рассуждать и проявлять личную инициативу строго возбранялось. Здесь на суде многие офицеры и силились доказать это…

Так ли это, однако, господа судьи? Так ли уж забиты были наши офицеры? Мне думается, что ваш служебный и жизненный опыт подскажут вам, что дело здесь не в забитости офицеров, а в слабом сознании многими из них чувства долга, а это чувство каждый обязан сам в себе культивировать. В обычных условиях, в условиях мирного времени мы ведь далеко не исполнительны, мы спорим и прекословим начальству, почему же, спрашивается, тогда, когда этого требуют не наши личные интересы, а интересы всего флота, мы ссылаемся столь охотно на привычку к повиновению. Мне думается, никто не станет утверждать, чтобы во флоте, особливо в последние годы, была суровая дисциплина…

Странным образом, мысль о том, что именно эта женщина является свидетельницей его позора, Павлуше была нестерпимой. По непонятной причине вид её начинал растравлять ему душу.

– Вам скажут, может быть, чего требовать от людей, измученных нравственно и физически, не спавших более трёх суток, особой находчивости и сил никто не может, что проявить такие качества в условиях Цусимского боя мог бы только "сверхчеловек", что в бою 14-го мая наши команды пережили такие ужасы, о которых вряд ли когда слыхала морская история. Но ведь от воина, господа судьи, и требуется нечто большее, чем от простого гражданина. В течение долгих лет воин бездействует, обыденная работа его никому не нужна. Вся служба войска в истинном смысле этого слова – есть служба в бою. Мирное время для воина – период приготовительный. Каждый воин должен быть во всякий момент готов идти в бой и там победить или умереть. Это основное условие военной службы, требующее от воина в годину бедствий проявления таких свойств, такой доблести, такой находчивости и сил, на которые простой смертный не способен, и ставит войско и флот в то почётное положение, которое они во всех государствах занимают. Не принося в мирное время, в обычных условиях, реальной для отечества пользы, воин в страдное для себя время должен оправдать возлагаемые на него надежды. Человек на это неспособный, человек, проявляющий малодушие, показывает тем, что он ошибкой попал в военную службу.

Скажут, однако, что всему бывает предел, что самый сильный человек может потерять способность мыслить и управлять своею, в другое время, железною, волею. Такие случаи, не спорю, бывают, но в таких условиях человек может относиться апатично ко всему, а принимать активное участие в сдаче, тот, кто когда-либо был настоящим воином, всё же не будет.

Артшвагер, занимавший место на той же скамье, что и Павлуша, время от времени начинал трясти ногой, и это чрезвычайно раздражало.

– Не должны ли были наши офицеры, с самоотвержением и отвагой сражавшиеся в бою 14 мая, при появлении вражеской эскадры в прежнем неповреждённом почти виде, решить, что всякое сопротивление бесполезно? В интересах защиты я готов стать и на эту точку зрения и допускаю, что в виду пережитых накануне ужасов, в виду крайнего переутомления, адмирал, командиры и офицеры добросовестно пришли к заключению, что всякое сопротивление с их стороны бесполезно…

На этих словах помещение осветилось прохладным светом, пролившимся в высокие окна. Луч, особенно яркий, пробежался по переднему ряду. Павлуша сидел прямо за лейтенантом Рощаковским, и пятиконечные серебристые звезды на правом погоне Рощаковского отразили этот стальной свет. И в памяти Павлуши невольно встали другие звезды: горячие, пушистые, роскошные; суда бросили якорь на траверзе Джибути, Павлуше досталась ночная вахта, и в чёрной южной темноте он видел только их ласковое сияние, и оно обещало борьбу, обретение, счастье. И тут же на ум пришло стихотворение Фофанова, и он, опустив лицо, мысленно проговорил их с едва заметной усмешкой, полной горечи: "Звёзды ясные, звёзды прекрасные нашептали цветам сказки чудные…", и тут же молчаливо возникшие его сознании строки покрыл голос прокурора, такой же стальной, как этот зимний свет, прорвавшийся откуда-то с ледяных высот:

– Имел ли подсудимый Небогатов, с лёгким сердцем обвиняющий всех и вся, – говорил Вогак, – основание предполагать, что неприятель не будет его преследовать и что в случае встречи с врагом у него имеются хотя бы слабые шансы на успех? Казалось бы, в этом отношении у него сомнений быть не могло. В бою 14 мая эскадра наша, по числу судов тогда еще весьма внушительная, была разбита наголову. Подсудимый Небогатов и другие наши офицеры были очевидцами последовательной гибели лучших наших судов, гибели же ни одного японского корабля не видали. Не должен ли был Небогатов при таких условиях сознавать, что если неприятель его нагонит, ему придется топить или взрывать свои суда. Вы помните, господа судьи, что по свидетельству лейтенанта Глазова, молодой офицер этот, на сей раз более предусмотрительный, чем его убеленный сединами начальник, предвидя со стороны японцев погоню, предлагал адмиралу Небогатову приблизиться к берегам, чтобы в случае надобности иметь возможность взорваться или выброситься. "Не для того сделал я тысячи миль, сказал на суде Небогатов, чтобы выкинуться на берег". Но ведь и не для того, скажу я, господа судьи, чтобы сдаться.

Неизвестная женщина, дотоле державшая спину прямо, теперь подалась вперёд и едва заметными кивками головы как будто соглашалась с каждым словом обвинителя, что ещё больше озадачило Павлушу. Казалось, слова прокурора находили в ней самый живой отклик и даже вызвали на её лице умильное выражение. И он, наблюдая за ней, испытывал невыразимый стыд, и сами собой, неизвестно откуда, издалека, из детства, возникали слова, быть может, слышанные им на уроке Закона Божия: "Ибо если бы судили сами себя, то не были бы судимы". И здесь, точно откликнувшись на эту мысль, словно бы прочитав её, женщина обернулась и благосклонно взглянула на Павлушу. У неё были весёлые глаза желтоватого оттенка, и эта никак неуместная весёлость поразила Павлушу.

– Бывший священник "Сенявина" игумен Зосима, – продолжал между тем прокурор, – при перекрёстном допросе на суде оказался в довольно трудном положении и в конце концов признал, что сдачей эскадры адмирал Небогатов совершил не малый подвиг. Не считая себя вправе оспаривать взглядов лиц духовных, не могу не сказать, что с точки зрения отца Зосимы герой Миклуха едва ли не злодей, с чем мы, военные, согласиться, конечно, не можем. Мне думается, что теперь, когда молодым офицерам нашим пришлось пережить тяжёлые дни, когда они беспристрастно обсудили былое, сопоставили его со славными традициями нашего флота и геройскими подвигами павших товарищей, они в душе не благодарят своего адмирала, и многие из них, думается, предпочли бы славную смерть тому безотрадному положению, в котором они помимо воли очутились. «Счастливец Шупинский», – сказал Павлинов, узнав о смерти товарища. Сколько славных, геройских подвигов померкло, господа судьи, и забыто из-за роковой для нашего флота сдачи, не мало матерей и отцов, думается мне, потерявших на войне сыновей, умевших свято выполнить свой долг, проклинают тот день, тот час, в который адмиралом Небогатовым было принято роковое решение. Не верю я тому, чтобы много нашлось матерей, которые эгоистически радовались бы спасению своих сыновей, русская женщина сильна духом и вопросы долга и чести чтит свято.