4 июня. Утром пишу характеристику «Лира». Обедает у нас милейший чудак Селиванов. Альвина. Беседа за обедом. Ужасное <...> после обеда. Рассказы о доннах. У меня страшно заболевает зуб. Несмотря, на то, еду к Григорьеву, по условию. Жена Григорьева, Эдельсон, еще господин, коего я забыл фамилию. Мне показывают Москву чернокнижную. Иван Васильевич, цыган[1124], Дрианский. Купец Матвей. Погребки. Поездка в Пегов трактир[1125]. Шуты. Перлов. Князь Трубецкой.
5 июня. Досада на Григоровича. После вчерашней зубной боли чувствую себя слабым. Большая прогулка. Покупка телескопа. Московский Пассаж. Бедный извощик. Крутизны у Большого театра. Василий Петрович на экзамене. Вечером хочу ехать один в Кунцово и нанимаю шармантку. Но приходит хозяин и после довольно долгих сборов едем вместе. Чудная ночь. Сильный запах цветов. Не спим долго.
6 июня. Обычные утренние занятия. «Лир» и «Критика» сильно подвигаются, а я вследствие того становлюсь спокойнее. Тонкие обеды, пулярки на вертеле, малага, — но при всем том некоторая осторожность. Уединенные гулянья по липовой роще. Беседка, надписи, прейскурант. Валентин Корш и Феоктистов. Сплетни Феоктистова на мой счет, раскрытые Григорьевым.
7 июня. Отчаявшись в Григоровиче, помышляю об отъезде на 11-е. Письмо от Панаева. Вечернее сиденье на гульбище. Картины Московской веселости. Самоварницы. Девочки с цветами. Мальчишки с хлопушками. Беседы с В<асилием> П<етровичем> о пантеизме, материализме и т. д. Его речи о моем значении и влиянии в нашем литературном круге. Приходят Железнов и Дрианский. Их вид и речи. Чтение «Паныча»[1126]. Прогулки к стороне Гусарева. Рассказы о киргизских делах. Мои переговоры с Дрианским. Рассказы о малороссийских поверьях. Впечатление после «Паныча».
8 июня. Музыка в Кунцове. Приготовления к ней. Я брожу около дома, где обитает Сергий. На днях получены письма от Печаткина и Потехина. Выспавшись, идем на музыку. Знакомство с греками. Разговоры. Музыка оказывается слабою, но все она не лишняя.
9 или 10 июня, а может быть, оба вместе. Приезд Григоровича. Общая веселость. Рассказы. Открытие купальни. Прогулки. Колоссальный обед. Приапические разговоры. Вследствие их поездка в Москву на лошадях хозяина. Леонтьевский переулок и чернокнижие. Поля. Цыганские песни. Последнее свидание с моей нимфой. К ночи на тех же лошадях опять в Кунцово.
11 июня. День посвящается сельским радостям. Один из светлейших дней. Питие шоколада. Приходит рыба в подарок от Солодовникова. Рассказы о вчерашнем дне. Гулянье. Сижу за статьей о Толстом[1127] и вижу вдруг будто из-под земли выросшего Соляникова, в сереньком покупном пальтишке. Наследство. Фантастическая тетка на необитаемом острове. Споры о Каткове. Антагонизм Григоровича и Соляникова. Некоторая шаткость Василия Петровича. Прогулка с Сол<яниковым>. Статья «О женщине». Рассказы о Софье Ал<ексее>вне и сестре ее Иде. Обед пантагрюелистический. Перед обедом купанье. Тревога нашего гостя о том, как ехать в Москву. Его увозят на телеге.
12 июня. Работа не идет. Гуляем, наблюдаем гречанок и т. д. Василий Петрович получает известие о назначении его заседателем. Гнев. Отъезд его в Москву. Мы остаемся с Григоровичем, обедаем без него и едем на другой день.
13 июня, после обеда, в Москву, на телеге. Прощаясь с Кунцовым, я испытываю грустное чувство. Жаль этого угла. Всю дорогу нам грозит дождь, но до заставы доезжаем благополучно и там берем извощика. Странствование вечером. Москва вечером. У Василия Петр<овича> находим Селиванова. Дело о заседательстве улаживается. Рассказы Селиванова об уголовных делах. Две сестры: убийство. На завтра имеет быть большой обед, перед прощаньем.
14 июня. Последний день в Москве. Григорович едет в пансион, за дочерью. Я брожу по Москве с В<асилием> П<етровичем>. Покупка несессера, магазины, стрижка волос. У Пикулина. Дом и сад Пикулина. Я обещаю ему статью[1128]. На квартире находим Селиванова, Григорьева, Григоровича и Машу, которая похорошела. Узнаем, что Островский в Москве и сейчас приедет. Появление Островского. Рассказы. Осташков. Новый No «Современника». Безобразие по поводу Филиппова. Протесты[1129]. Игра в бильярд. Я читаю одну из характеристик «Лира». Соляников. Гости уходят. Мы трое идем гулять. Леонтьевский переулок. Кати нет дома. Вечер. Кремлевский сад. Пожар в Замоскворечьи. Вид с террасы. Ужин в Троицком трактире. Сладко-меланхолическое наше настроение.
15 июня. Подымаюсь ранехонько. Григорович подумал в 4 часа, что пора на машину, и произвел тревогу. Он уезжает. Сборы. Последняя беседа с хозяином. Степан меня торопит. Trauende Augen[1130]. Отъезд; Вскачь до станции железной дороги. Остановка, однако приезжаю во время. Конногвардеец Стремоухов. Соляникова нет. Садимся. Мои соседи. Генерал Смецкой. Теодольф Иванович. Американец Стон и его жена. Откупщик Кузин. Ненастье. Хорошеньких дам вовсе нет. Кузин производит скандалы и чуть не падает на дорогу. Я читаю записки Гримма, купленные накануне. На Бологовской станции встречаем Дудышкина. Сплю, но очень мало. Огромный ночной скандал с Кузиным. Его выводят.
16 июня. Утро довольно хорошее. Я лечу пассажиров каплями. Полевой. Бедный старый генерал. Генерал Рындин. Еще Кузин, но уже спящий. Приезд в Петербург. Жерард меня довозит в своей коляске. Сплю и еду на дачу к брату. Все благополучно. Маленькая Саша. Общий вид и характер дачи. Гости, Мердер с женой, князь Волконский. Григорий Григорьич. Уезжаю без ужина по причине утомления на дрожках брата. Белая, холодная, фантастическая петербургская ночь с ветром.
26 августа.
Прерываю на время этот отчет, чтоб рассказать о вечере вчерашнего дни, вечере безо всяких внешних событий, но оставившем глубокий след в моей памяти. Вообще осень, как я это уже замечал в дневнике прошлых годов, есть для меня время силы и живых поэтических ощущений. К радости моей, ее влияние не слабеет, а растет с годами. У нас после долгого ненастья пошли светлые дни, зелень свежа, воздух пахуч и приятен. Вчера, в 6 1/2 часов, проводив Эллиота и Трефорта, обедавших у меня, я вышел гулять один, по дороге в Заянье. Солнце садилось великолепно, окна изб горели в искорках, чисто русская красота местности поразила меня так, как еще никогда не поражала. Я понял, какой нерушимой связью привязан я к своему углу, к своей родной земле, к месту, где свершилось мое развитие, с добром и злом. Выразить спокойного, радостного, благодарственного состояния моего духа в эти минуты я не берусь. Я стоял на одном месте, глядел в одну сторону, чувствовал слезы на глазах и всею душой возносился к той неведомой силе, которая не покидала меня никогда до сего времени. Я радовался тому, что могу глядеть зорким глазом и жить, и наслаждаться, и порываться к свету так, как это возможно лишь в первой юности. А я далеко не юноша, великая часть моей жизни прошла — отрадно думать, что (при всем зле и всех пороках) небесплодно. Я мог веселиться духом, как путник, легко и приятно совершивший великую половину дороги. Но всего не перескажешь, что я чувствовал, в особенности не передашь того, к чему дух мой стремился смутно. Я молился о силе и свете и радостно изготовлял себя на новый путь, на новые соприкосновения с жизнью. Давно в душе моей не было так светло и радостно.
К ночи крайняя чуткость моих нервов сказалась в другом, пустом и забавном явлении. Глупая повесть Здгара По «House of Usher»[1131] нагнала на меня великий ужас, такой ужас, какого я давно не испытывал. Надо однако признаться, что талант этого писателя, при всей его узкости и уродливости, — громаден.
