– Скажи, ты когда-нибудь рассказывал близким о том, что тебя беспокоит? – тихо говорил Хенсель, обеспокоенно смотря на коллегу.

Тот помотал головой.

– Нет. Мне не хотелось бы сваливать проблемы своей жизни на других. Мне и рассказывать-то некому, а загружать коллег личными проблемами я бы не хотел. Даже мой психолог говорит, что прошлое – это прошлое. Его следует забыть… – произнес Иван, после чего вздохнул и продолжил, – но она думает, это так просто. Это наше клеймо, наш шрам, который будет преследовать нас до конца наших дней, и, я думаю, нам никогда от него не избавиться. Впрочем, это не так важно.

Сейчас Хенсель не мог узнать человека перед ним. Его поза оставалось одной и той же, но лицо Перова изменилось кардинально. Это был вовсе не тот Иван, которого он знал: перед немцем сидел угрюмый и печальный молодой человек. В этом и заключалась двойственная сущность Ивана Перова: на людях он вел себя как обычно – дружелюбно и приветливо – однако стоило ему остаться одному, он тут же вспоминал о своем темном прошлом, которое, как и сказал Хенсель, буквально выжигало его изнутри. В таком состоянии русский казался даже немного жалким.

– Иван, – произнес Лебнир, подвинувшись ближе. – Я не стану тебя заставлять, но, пожалуйста, расскажи мне, что случилось. Не обещаю, что смогу, но я постараюсь помочь. Я не могу смотреть, как мои друзья страдают, и при этом оставаться безучастным!

Иван бросил грустный взгляд на Хенселя. Быть может, Перову действительно стоило рассказать все ему? Меланхоличная натура пересилила его.

– Я не хочу чересчур нагружать тебя своими проблемами… – замялся он.

– Ты вовсе не нагружаешь, брось. Мне говорили, что лучше однажды рассказать, чем держать в себе всю жизнь и терпеть, – ответил Хенсель.

Иван еще раз тяжело вздохнул, после чего обратился к писателю:

– Хорошо, я тебе расскажу, что было в прошлом. Тебе можно знать.

Лебнир приготовился слушать историю Ивана и Александры, которая, судя по эмоциям Перова, будет очень непростой…

…Все это случилось больше двадцати лет назад, – начал Иван. – Хотя, правильнее будет сказать, не случилось, а началось: последствия этого сказываются и по сей день. Все началось с того, что мы с Сашей остались без родителей. Единственный вариант – забрать шестилетнего мальчика и двухгодовалую девочку в детский дом. Что, собственно, и было сделано. Мы росли в окружении таких же несчастных детей, с кем судьба несправедливо обошлась. Я помню маленькую Сашу, еще совсем крошку… Она почти не плакала, только удивленно смотрела по сторонам, пытаясь понять, в какой ситуации находится. Она росла, пытаясь понять окружающий ее мир. Я тогда находился в состоянии, граничащем с отчаяньем. Обратиться за помощью было не к кому. Ощущение собственной беспомощности, безразличия взрослых и жестокости того, большого мира охватило меня лет эдак в восемь, и, признаюсь честно, не отпускает до сих пор. Но уже тогда я стал чувствовать себя ответственным за жизнь крошки Сашеньки. Поэтому, как только мне исполнилось восемнадцать, я забрал Сашу. Мы жили вдвоем в крохотной комнатушке на каких-то окраинах. Саша тогда была в 8 классе, мне удалось поступить в университет. Ты же знаешь, я инженер по специальности. Каких трудов мне это стоило. Однако это лишь для того, чтобы как-то содержать себя и Сашу. Я подрабатывал, изнашивал себя, как проклятый, чтобы содержать мою Сашеньку, чтобы обеспечить ей нормальную жизнь. Пособия, конечно, были, но ты думаешь, Хенсель, их надолго хватало? К несчастью, нет. Я вынужден был часто прогуливать лекции, сдавал сессии со второй попытки, не иначе. Профессора сильно ругались из-за моей плохой успеваемости, хотели даже вышвырнуть меня, и тогда я объяснил им свое бедственное положение. Однако это мало что изменило. Но больше всего меня беспокоила ситуация с Сашей и ее школой, которая была не уже не первой и, как оказалось позже, не последней. С учебой все было в порядке. Я помогал ей, чем мог. Саша была отличницей, однако ты же прекрасно знаешь, что один только разум не играет почти никакой роли там, где совершенно другие ценности. В последнее время я чувствую себя слишком старомодным для современности, потому что я не могу понять современных детей, пускай и был ребенком… Давно им был, вот и не пойму. Ты же сам понимаешь, в нашем положении мало что можно было себе позволить. Мир жесток, и особенно жестоки, как бы цинично это ни звучало, дети. Над Сашей часто смеялись сверстницы, и чаще всего из-за того, что она не так одевалась, не так себя вела: была слишком доброй и хорошенькой, а не строила из себя невесть что в восьмом классе. Но Саша терпеливая. Она старалась не обращать на это внимания, она терпела… Но однажды она пришла домой в слезах. Она буквально с порога бросилась ко мне на шею, стиснула. Я так и не добился от нее тогда ответа, что же, собственно, произошло. Она только повторяла по нескольку раз: «Братик Ваня, помоги, пожалуйста, Ванечка…» В моей памяти четко отпечаталось ее детское личико, огромные глаза, а на щеках крупные слезы. Сердце мое разрывалось, когда я слышал ее всхлипы. Бедная, бедная Саша… Что я тогда мог сделать? Мало что. Она сидела у меня на коленях, вцепившись ручками в куртку, и тихо плакала, а я гладил ее по головке, успокаивал – единственное, что мне тогда пришло в голову. Обратиться за помощью нам было не к кому. Родителей уже давно не было, на поиски прародителей не было времени. Только я и Сашенька, моя маленькая сестричка. Она стала изгоем для всех. Мне пришлось срочно вмешаться. На правах родителя я пытался говорить с ними, с теми людьми, но слова ничего не значат. Девятый класс Саша заканчивала уже в другой школе. Кочевники мы, Хенсель. Вечные кочевники. После этого я пообещал себе, что никогда, никогда я не позволю чему-либо заставить ее плакать. И я все еще держу это слово. Прошли годы. Мы выросли, но прошлое всегда будет напоминать о себе. Может, эта история покажется тебе слишком уж слезливой, но иначе ее не описать. Снова мы возвращаемся к тому, с чего мы начинали. Мы изгои, странники, и это место, «Сопротивление» – единственное, куда мы можем вернуться.

Закончив рассказ, Иван замолк и опустил голову. Хенсель не знал, что ему сказать. У самых веселых людей, говорят, самая грустная душа. Хенсель никогда бы не подумал, что у его доброго и отзывчивого коллеги такая тяжелая и печальная история. Но после этого рассказа ему стало жаль больше не старшего Перова, а Александру. Девочка, выросшая в жуткой обстановке, без родителей. Хенсель мало знал ее, однако ему казалось, что Иван был совершенно прав, когда говорил, что, несмотря ни на что, она осталась открытой и дружелюбной.

– Это… Такая история… Я не знал, – мысли Хенселя отказывались формироваться во фразы.

Иван встал и весь ссутулился, слово бы под гнетом воспоминаний. На его лице застыло печальное выражение. Хенсель насторожился и последовал за русским. Перов подошел к шкафчику и извлек оттуда недопитую бутылку с прозрачным напитком. Только он откупорил ее, как почувствовал, что его руку сжимает ладонь Лебнира.

– Не надо, – произнес немец. Лицо его также было опечаленным. Он пропустил через себя всю трагедию Ивана, и его собственная память, всплыв на мгновение, смешалась с коктейлем эмоций и водки. – Не помогает. Я пробовал.

Лидер русского отдела вздохнул.

– Я знаю, что не помогает, – сказал он, кивая. – А что еще остается? Только создать себе иллюзию того, что стало легче.

Он высвободил руку и сделал глоток, после чего чуть поморщился и поставил бутылку на стол.

– Иван, возьми себя в руки, – тихо стал говорить Лебнир. – Вспомни, кто ты. Ты – Россия!

Иван грустно усмехнулся:

– У России есть сила и дух. У меня нет ни того, ни другого…

Тут Иван сделал паузу. Хенсель глядел на своего товарища и все больше и больше убеждался в двойственной его сущности. Профессионалы бы определенно диагностировали у Ивана глубокую депрессию на почве тяжелого детства, которую он тщательно и успешно маскировал. Но она все равно находила лазейки. Оставаясь один, Перов снова пропускал память через себя и думал, и мысли сжигали его душу.