— Про тебя… — Хлое, наморщив лоб, вглядывается в страницу. — …про тебя написано, что ты должен уйти.

— А потом? — спрашиваю я.

— А потом? — переспрашивает Хлое с улыбкой.

— Да, потом?

— Тут написано, что потом ты вернешься.

Сегодня мне не нужно вводить код, чтобы отключить сигнализацию и войти в тот самый дом то ли в восьмом, то ли в шестнадцатом аррондисмане. Калитка, ведущая во двор, открыта.

Я быстро шагаю через двор, на ходу выхватывая ключи из кармана пиджака от Prada, но и они мне не нужны, потому что входная дверь тоже широко распахнута. На улице уже начинает смеркаться, но пока еще достаточно светло, и дует сильный ветер, вой которого лишь изредка заглушается раскатами грома.

В доме пахнет бедой.

В прихожей я снимаю телефонную трубку, подношу ее к уху и слышу один только шорох. Я направляюсь в гостиную.

— Эй! — кричу я. — Есть ли здесь кто-нибудь? Это я, Виктор!

Только теперь до меня доходит, как темно и тихо в доме. Я протягиваю руку к выключателю. Света нет.

В доме невыносимо пахнет дерьмом, просто разит — сырым, жидким и зловонным, и мне приходится дышать ртом. Я вхожу в гостиную, ожидая какого-нибудь сюрприза, но комната пуста.

— Бобби! — кричу я. — Ты здесь? Где вы все! — А затем тихо добавляю: — Суки гребаные!

Тут я замечаю, что повсюду разбросаны мобильные телефоны — они лежат на столах, под стульями, они свалены в груды на полу — многие из них раздавлены, на некоторых отломаны антенны. У некоторых из них светятся экраны, но сеть отсутствует, и тогда я

ты один из тех, кто плохо видит в темноте

захожу на темную кухню. Я открываю сперва дверь холодильника, а затем морозильник, и свет, льющийся из них, выхватывает из темноты угол пустой комнаты. Я хватаю наполовину пустую трехлитровую бутылку «Столичной», лежащую в морозильнике на боку, и отхлебываю из нее, даже не почувствовав вкуса водки. Снаружи беспрестанно и глухо завывает ветер.

В выдвижном ящике рядом с мойкой я нахожу фонарик, и как только я поворачиваюсь, чтобы открыть другой ящик, я замечаю краем глаза чье-то присутствие. В панике я оборачиваюсь.

Это мое отражение в зеркале с позолоченной окантовкой, висящем над плитой. Испуганное, напряженное лицо. Я нервно хихикаю, подношу руку ко лбу и массирую лоб до тех пор, пока мне наконец не удается найти «вальтер» двадцать пятого калибра, который я спрятал в ящике на прошлой неделе.

Включив фонарик, я обнаруживаю, что дверца микроволновой печи открыта, а ее камера набита серо-коричневой смесью камней, листьев, веток и палок. И тут я замечаю наскальные рисунки.

Они разбросаны повсюду. Бескрайние белые просторы стен густо покрыты схематическими изображениями буйволов, лошадей, драконов и даже чего-то похожего на змею.

— Только спокойно только спокойно только спокойно, — уговариваю я себя.

Внезапно в акустической системе, которая проведена во все комнаты дома, раздается щелчок и, заглушая вой ветра за окном, начинает играть компакт-диск: течет вода, что-то просвистело в воздухе, гитара Пола Уэллера, вступает Oasis, и голос Лайама Галахера, поющего первый куплет из «Champagne Supernova», наполняет погруженный в темноту дом.

— Ну и херня ну и херня ну и херня, — бормочу я, готовый вот-вот впасть в панику, но пока еще сдерживаясь, и я когда начинаю углубляться в дом, я замечаю, как трясется и прыгает на стенах луч от фонарика в моей руке, и

где ты был когда мы ловили свой ка-а-а-йфф?[121]

дом так пропах дерьмом, что меня начинает выворачивать наизнанку. В одной руке у меня фонарик, так что мне приходится прикрывать рот и нос второй, в которой у меня пистолет.

на шампанской сверхновой в небеса-а-а-а-хх

Я наклоняюсь, подбираю еще один мобильник, вытягиваю антенну, открываю крышечку. Сети нет.

Я направляю луч фонарика вглубь коридора, и он натыкается на винтовую лестницу, и я щурюсь, пытаясь разглядеть какие-то звезды, которые мне чудятся повсюду в темноте.

Наконец мне удается их рассмотреть: это — пентаграммы, нарисованные красной краской повсюду — на стенах, на потолке, на лестнице, ведущей на второй этаж.

Какой-то шорох в темноте у меня за спиной.

Я резко оборачиваюсь.

Никого.

Я взбегаю по лестнице. Через каждые пять ступенек я останавливаюсь и оборачиваюсь, буравя лучом фонарика непроглядную тьму.

на шампанской сверхновой на шампанской сверхновой в небеса-а-а-а-хх

На последней ступеньке я замираю в нерешительности, а затем начинаю осторожно идти по коридору, ощупывая рукой стену в поисках выключателя.

Я нерешительно поворачиваю за угол, и — если не считать пентаграмм и разбросанных повсюду мобильников — все как всегда, привычные декорации, ничего не тронуто.

Я направляюсь к комнате, которую занимал, моя тень наползает на дверь, мои руки холодеют, но я неуверенно нащупываю дверную ручку, думая про себя: «Не надо не надо не надо».

Открыв дверь, я кладу пистолет в карман и перебрасываю фонарик в другую руку. Я пытаюсь нащупать выключатель, но не нахожу его.

Я обвожу спальню лучом фонарика.

Я выдвигаю ящик — он пуст. Выдвигаю другой — он тоже пуст. Все мои вещи исчезли. Паспорт, который я прятал под матрацем, тоже исчез.

Из ванной комнаты исчезли все мои туалетные принадлежности.

Огромная красная пентаграмма нарисована на зеркале.

где ты был когда мы ловили свой ка-а-а-йфф?

С бешено колотящимся в груди сердцем я направляюсь к стенному шкафу.

Кто-то забрал всю мою одежду.

Вместо нее все стены и дверцы шкафа оклеены поляроидными снимками, на которых я и Сэм Хо, потные, голые, исступленные, занимаемся любовью.

Посредине этого коллажа — большая фотография: я вонзаю мясницкий нож в грудь Сэму Хо, вид у меня совершенно безумный, я оскалился в ухмылке, глаза красные от вспышки, а выражение лица такое, словно я спрашиваю: «Ну, теперь вы довольны? Теперь вам нравится?»

Отпрянув от шкафа, я захлопываю дверцу. На ней отчетливо видна еще одна гигантская пентаграмма, только на этот раз черная и влажная.

Я провожу лучом по противоположной стене, сплошь испещренной пентаграммами, а затем замечаю какую-то надпись, начертанную высоко на большом чистом белом участке стены над моей кроватью, и я щурюсь, пытаясь разобрать ее, и медленно провожу лучом фонарика вдоль строчек, читая вслух

ИсЧЕзаТЬ

ЗдесЬ

Прочитав эти слова, я прислоняюсь к стене и сжимаю в руке пистолет так сильно, что у меня немеют пальцы, а песня Oasis тем временем достигает кульминации, и начинается бесконечное соло, и когда я, пошатываясь, выхожу в коридор, моя тень падает на еще одну массивную красную пентаграмму.

Компакт-диск выключается.

Тишина.

И только звуки моих шагов по коридору, и эхо в тишине, и внезапная вспышка молнии за окном отбрасывает мой силуэт на стену, а ветер продолжает завывать. Такой холод, что зуб на зуб не попадает. Я прохожу мимо еще одной пентаграммы.

В безмолвии, наполняющем дом, я внезапно слышу какой-то слабый, но отчетливый звук.

Это стон.

Он доносится из коридора.

Держа пистолет в вытянутой руке, я начинаю идти по коридору на этот стон.

Комната Бентли.

Еще одна пентаграмма у меня над головой. Снаружи доносятся беспрестанный вой ветра и раскаты грома. Страх неизвестного происхождения растет во мне, так и не приобретая отчетливых очертаний, — он неотвратимо надвигается на меня. На грани паники я хватаюсь рукою за лицо, чтобы справиться с нервным тиком, а затем делаю шаг и вхожу в комнату.

Я опускаю луч фонарика и обвожу им пол.

— Боже мой, — шепчу я.

Как только луч фонарика падает на темную массу посреди комнаты, мне становится ясно, что это Бентли.

Он лежит на полу, его рот заткнут вместо кляпа черным носовым платком, руки разведены в стороны и привязаны за запястья к ножкам кровати при помощи пучка цепей и канатов. Ноги тоже разведены в стороны и привязаны тем же образом, но уже к ножкам стоящего напротив шифоньера из белого дуба.