— Хорошо, да! Пей! Чтоб хер стоял и бабки были, как говорят у вас в России!
И я выпил. Потом мы выпили за премиальные. Потом чтобы не в последний раз. Потом за тех, кто в космосе. И за нас. И еще раз за здоровье. Потом мы: я, Пьер и Тойво, уселись возле шасси и пустили по кругу еще одну веселую козью ногу.
Вы представляете, до чего я дошел? Курить какую-то гадость и запивать виски (это такой дрянной самогон, популярный в Атлантиде и Директории Шотландия). Только не судите строго. Почти пять суток в космосе, из которых последние полтора дня на стимуляторах. Слона доконает, а я далеко не слон.
В таком безобразном виде на развалинах скафандра нас застукал сеньор Роблес, примчавшийся на палубу Б. Надо отдать ему должное, он совершенно проигнорировал нарушение трудовой дисциплины. Поздравлять прибежал потому что.
— Ну, парни, ну, молодцы! Благодарность концерна будет безгранична! Хм… Хм… В рациональных пределах! Но главное: ваш дух победил косную материю! — офисный галстук с логотипом «DiR» съехал на бок по системе Станиславского, а рубашка одним краем выбилась поверх брюк. Весь его вид выдавал радостную ажитацию. Не удивлюсь, если он привел себя в надлежащее состояние перед зеркалом в ближайшем туалете.
— Спасибо! Все хорошо есть? — не совсем впопад поблагодарил Тойво, а Пьер сделал попытку спрятать самокрутку, которую начальство опять проигнорировало.
— Хорошо? Не то слово! Родные мои коллеги, вы совершили трудовой подвиг! Вам обоим, Румянцеву и Тосанену, внеочередной недельный отпуск! А завтра в 18–00 будет корпоративный банкет, вы приглашены. — Роблес отставил ножку и важно добавил: — Я уже написал речь. Оцените.
Мне подумалось, что оценим, когда увидим премиальные, после чего я отнял самокрутку у Пьера и нахально затянулся. И вот в этом месте хронологического потока начальство меня удивило. Роблес плюхнулся на пол, поправ нечистое покрытие двухсоттерровым задом брюк.
— Тойво, дай выпить, а? — И тут я понял, что человек, оказывается, нешуточно переживал, работал и не ложился спать все те тридцать часов, что прошли с момента взлета до момента водворения астероидов в доки завода и нашего благополучного приземления.
Ведь это же какая морока! Координировать усилия двух, без дураков, огромных флотилий и толпы персонала на базе и на заводе. Плюс ответственность за матчасть, да и за людей! Как бы похабно к нам ни относились, но если сотрудник убьется, а у нас это легко, ему, как минимум, нужно срочно искать замену. Словом, я проникся и немедленно зауважал.
Роблес щедро угостился тосаненским виски.
— Ой, парни, я слушал эфир, вы не представляете, что про вас говорили клоны из «Кармаила»! Вы их обогнали буквально на три четверти часа. Как они ругались! Непрерывные «исчадия Ангра-Манью, да заберут их злотворные дэвы, да не увидят они милостей Ахура-Мазды, проклятые друджванты». Румянцев, ты у нас образованный, не знаешь, что такое «друджванты»?
— Друджванты — язычники, отрицающие зороастрийское религиозное учение, — сказал я, как отбарабанил — экзамен по сравнительному обществознанию все еще стоял перед глазами.
— Но я не язычник, я — католик! — возмутился Роблес.
— А им это все равно, клонам. Православный, католик… Тойво, ты баптист? Тойво — баптист, все мы отрицаем зороастризм, а значит, язычники, то есть друджванты. В крайнем случае, если бы нам удалось доказать благость мыслей и дел — основных достоинств зороастризма, нас могли бы признать анерами — заблуждающимися в силу жизненных обстоятельств, но духовно небезнадежными.
— Ого! И это у вас в России в военных академиях такому учат?
— Нас и не такому учат. Иногда кажется, что не пилотов, а дипломатов готовят. Или докторов богословия.
— Завидую, честно. Э-э-э, м-м-м… как тебя… Пьер, а ты в кого веришь?
— Верю в бога нашего Джа, всё милостью его, — отозвался Валье и протянул Роблесу новую самокрутку. После чего мы снова выпили и раскурились.
Роблес, видимо, был уверен, что курит обычный государственный табак во имя единения с подчиненными, поэтому выдул в одно жало здоровенную козью ногу, начиненную самой убийственной гидропоникой.
Что вкупе с виски и переутомлением не замедлило сказаться. Он начал нести чушь, безумно ржать над каждым словом и объясняться нам в любви.
Я же почуял, что ко мне подкрадывается давно ожидаемое состояние амебы и поспешил откланяться. Ушел со мной и Тосанен.
Вот тут-то и состоялся у нас разговор, ради которого я затеял свой рассказ. На лифтовой площадке Тойво поймал меня за язычок молнии. Глаза его были совершенно трезвыми, с предвестьем серьезного разговора на дне.
— Андрей, пока не разошлись, надо говорить на два важных слова.
— Конечно, Тойво. О чем речь!
— Андрей, ты хороший человек, ты мне нравишься. Мой совет такой: пока не поздно, собирай вещи и вали отовсюду. Из базы, из концерна, увольняйся и все!
— Это с чего вдруг?
— Ты не понимаешь. У нас очень плохо и опасно. Тебя здесь убьют. Просто убьют или превратят в конченую сволочь. Как я или наш сеньор Роблес. Теперь понимаешь?
— Понимаю, то есть не совсем. Кто убьет? Да и ты на сволочь, тем более конченую, не похож! И отпусти, ради бога, молнию, я не убегу.
— Не похож? Я не похож, я и есть конченая сволочь. Ты просто меня мало знаешь. Я тут перед тобой не делаю кокетство, я точно говорю. А убьют… много кто может: пираты, на флуггере упадешь, или наша «Эрмандада».
— Я, знаешь ли, на войне был. Меня там ухлопать могли раз двадцать! И скажешь тоже: пираты, «Эрмандада»… Безопасность-то с какого боку?
— О! «Эрмандада» — это не безопасность. «Эрмандада» — это опасность! Вы у себя в России ничего не знаете. «Эрмандада» еще называется «Легион Смерти», они страшнее любых пиратов. Это они для вас, официально, служба безопасности корпораций. На самом деле они хорошо организованные бандиты. И про пиратов зря. Я здесь давно, ты недавно, ты их еще встретишь. Просто последние месяцы тихо, потому что «Синдикат» воюет с «Алыми Тиграми», а Билл Пистолет и «Знамя в крови» порезали друг друга под ноль.
— Ого! Я и названий таких не слышал! Неужели все так серьезно? В любом случае, за дружеский совет спасибо, я буду думать.
— Думай недолго. Все очень серьезно! И не воображай, что я тебе друг. Я тебе не друг, просто пока у нас одни интересы, а ты мне понравился. Здесь вообще нет друзей. Я сволочь, но не подонок, так что я тебя предупредил.
— Еще раз спасибо за откровенность.
— Ладно, забудь. Считай, что разговора не было, но думать не переставай и думай быстро, пока не сделалось поздно. — Он помолчал, словно собирался сказать что-то еще, но передумал. — Давай пойдем уже спать, я выключаюсь, как холодильник. До завтра, Андрей.
И ушел. Такой вот непростой финн. Ушел и я.
Было утро и было похмелье. От всего сразу: от усталости, от нервного отходняка, от химии, от самогона поганого и не менее поганого самосада Пьера Валье.
Проснулся я, а вернее, очнулся под электрический говор трансляции, проскандировавшей прямо в ухо:
— На станции полдень!
Я мучительно промычал что-то вроде «ну, с-сука!», выключил динамики, выпростал литр воды и снова упал в обморок.
Горизонталь перешла в вертикаль только к половине четвертого пополудни. Давненько я так не отлеживался. Думаю, что виноват доктор с его озверином и, конечно, пара несвежих ирисок.
Меня били тугие струи душа, выставленного в режим «шарко», я неумолимо оживал. Вместе с жизнью возвращалась способность связно мыслить. Мысль была одна, точнее, две.
Необязательная: пьянству бой! Навязчивая: это что же мне вчера наплел Тойво?! Пустой треп по пьяной лавочке или что?
Не был Тосанен пьян, друзья мои! Да и по здравому рассуждению выходило, что треп не вполне пустой. Перед глазами прошли ТЗМки, подвешивавшие на внешние консоли транспортников блоки «Оводов» и «Шершней». Зачем? Перестраховка? Дорогостоящая выходит перестраховка. Ладно бы еще штатные станции защиты задней полусферы с маломощными лазерпушками. А шеренга «Андромед», на которых были установлены монструозные башни размером с танковую от Т-14?