Она бросилась на колени и начала молиться.

– Боже мой, Боже мой! – сказала она, – ты знаешь, за какое святое дело я страдаю; пошли же мне силы страдать.

Дверь тихо отворилась; прекрасная молельщица притворилась, будто не слыхала этого, и продолжала жалобным голосом:

– Боже мститель! Боже милосердый! неужели ты допустишь исполниться замыслам этого человека!

Тогда она сделала вид, будто только что услышала шум шагов Фельтона, вдруг встала и покраснела, как будто ей было стыдно, что ее застали на коленях.

– Я не люблю мешать молящимся, – сказал серьезно Фельтон, – и потому умоляю вас – не беспокойтесь для меня.

– Почему вы знаете, что я молилась, – сказала миледи прерывающимся от рыдания голосом; – вы ошиблись, я не молилась.

– Неужели вы думаете, – отвечал Фельтон, также серьезно, но несколько мягче прежнего, – что я считаю себя вправе мешать кому-нибудь повергаться к стопам Творца? Сохрани Боже! к тому же виновные должны каяться, каково бы было их преступление; я считаю виновного неприкосновенным, когда он перед стопами Господа.

– Разве я виновна? – сказала миледи, с улыбкой, которая пленила бы всякого, – виновна! Боже мой! тебе это известно! Скажите, что я несправедливо обвинена – это так; но вы знаете, что Бог, любящий мучеников, иногда посылает испытания невинным.

– Преступны вы или невинны, – отвечал Фельтон, – во всяком случае, вы должны молиться и я помогу вам своими молитвами.

– Совершенно справедливо, – сказала миледи, бросаясь к ногам его: – я не могу больше скрываться перед вами; я боюсь, что у меня не достанет силы бороться за веру; выслушайте же просьбу женщины, близкой к отчаянию. Вас обманывают, но не об этом я хочу говорить; я прошу вас только об одной милости, и если вы мне окажете ее, я буду благословлять вас до последней минуты своей жизни.

– Поговорите с милордом, – сказал Фельтон: – мне не предоставлено права ни прощать, ни наказывать.

– Напротив, оно не предоставлено никому кроме вас; лучше выслушайте меня, чем содействовать моей погибели и унижению.

– Если вы заслужили этот стыд и унижение, вы должны покориться приговору, чтобы искупить свой грех перед Богом.

– Что вы говорите!.. Вы не понимаете меня. Когда я говорю об унижении, вы думаете, что я разумею какое-нибудь наказание: тюрьму или смерть! Сохрани Боже! Смерть и тюрьма мне не страшны.

– Теперь я вас совсем не понимаю, – сказал Фельтон.

– Или притворяетесь, что не понимаете, – отвечала пленница, с улыбкой сомнения.

– Нет, клянусь вам честью, не понимаю.

– Разве вы не знаете намерений лорда Винтера в отношении ко мне?

– Не знаю.

– Не может быть; вы пользуетесь его доверием!

– Я никогда не лгу.

– Но он вовсе не скрывает своих намерений, поэтому их трудно не знать.

– Я не стараюсь ничего разузнавать: я ожидаю, пока мне сами скажут; но кроме того, что лорд Винтер говорил мне при вас, он ничего особенного не говорил мне.

– Так вы не сообщник его! – сказала миледи с уверенностью; – так вы не знаете, что он готовит мне позор, который ужаснее всех наказаний в мире?

– Вы ошибаетесь, – сказал, краснея, Фельтон… – лорд Винтер не способен на подобное преступление…

– Хорошо, – подумала миледи, – не зная в чем дело, он уже называет его преступлением.

Потом сказала:

– Друг низкого человека способен на все.

– Кого вы называете низким? – спросил Фельтон.

– Разве есть в Англии еще кто-нибудь, заслуживающий это название в такой степени как он?

– Вы говорите о Джордже Виллье? – сказал Фельтон и глаза его разгорелись.

– Которого язычники и неверные называют герцогом Бокингемом, – сказала миледи: – я не думала, чтобы в Англии был хотя один англичанин, которому нужно было бы так долго объяснять, о ком я говорю.

– Рука Создателя распростерта над ним, сказал Фельтон: – он не избегнет наказания, которого заслуживает.

Фельтон выражал в отношении к герцогу ненависть, которую все англичане чувствовали к нему; сами католики называли его истязателем, притеснителем и развратным человеком, а пуритане просто сатаной.

– О, Боже мой! – сказала миледи: – когда я молю Тебя послать этому человеку заслуженное им наказание, Ты знаешь, что это не из личной мести, но из желания спасения целого народа.

– Разве вы его знаете! – спросил Фельтон.

– Наконец он делает мне вопрос, – подумала миледи, радуясь, что так скоро достигла этой цели: – Как не знать, к несчастью, к величайшему моему несчастью, я знаю его.

Миледи ломала руки, как будто в припадке горести.

Фельтон почувствовал, вероятно, что твердость его оставляла, и отошел к двери; пленница, не спускавшая с него глаз, бросилась вслед за ним и остановила его.

– Будьте добры, будьте великодушны, выслушайте мою просьбу, – сказала она: – дайте мне нож, который барон отнял у меня, потому что знал, какое употребление я хочу из него сделать, о выслушайте меня до конца! Дайте мне! этот нож только на минуту, – из сожаления ко мне! Я обнимаю колени ваши! Будьте уверены, что я ничего вам не сделаю: вы уйдете и запрете дверь. Боже мой! могу ли я посягать на жизнь вашу! Вы здесь единственное существо справедливое, доброе и сострадательное! вы, может быть, избавитель мой! Дайте мне на одну минуту этот нож, только минуту и я передам вам его через дверную форточку; только на одну минуту, г. Фельтон, и вы спасете мне честь!

– Вы хотите зарезаться! – сказал с ужасом Фельтон, не отнимая рук своих из рук пленницы: – вы хотите зарезаться?

– Я сказала, – шептала миледи, понижая голос и опускаясь в изнеможении на пол: – я открыла вам свою тайну! Он знает все, о, Боже мой! я погибла!

Фельтон в нерешимости стоял неподвижно.

– Он еще колеблется, – подумала миледи; – я не совсем искусно разыграла свою роль.

В коридоре послышались шаги; миледи узнала походку лорда Винтера.

Фельтон также узнал ее и пошел к двери.

Миледи бросилась за ним.

– О! не говорите ни слова, – сказала она тихо: – ни слова этому человеку из всего, что я вам говорила, или я погибла, и вы…

Так как шаги приближались, то она замолчала, опасаясь, чтобы не услышали ее голоса, и приложила свою хорошенькую ручку к губам Фельтона с выражением неописанного ужаса.

Фельтон нежно оттолкнул миледи; она упала в кресло.

Лорд Винтер прошел мимо двери, не останавливаясь; слышно было, как шум шагов его затихал, удаляясь.

Фельтон, бледный как смерть прислушивался несколько минут; но когда шум шагов совершенно затих, он вздохнул, как пробудившийся от сна, и бросился вон из комнаты.

Миледи, прислушиваясь к шуму шагов Фельтона, удалявшегося по коридору в ту сторону, откуда прошел лорд Винтер, подумала; а, наконец-то ты мой!

Но лоб ее снова нахмурился, когда она подумала:

– Если он скажет барону, то я погибла, потому что барон очень знает, что я не зарежусь; он сам даст мне нож в руки и увидит, что все это ужасное отчаяние было не больше как комедия!

Она подошла к зеркалу и посмотрела в него; никогда еще она не была так красива.

– О нет! – сказала она, улыбаясь: – он не скажет!

Вечером лорд Винтер пришел во время ужина.

– Неужели ваше присутствие составляет необходимую принадлежность моего заточения? – сказала ему миледи: – не можете ли вы избавить меня от ваших посещений, увеличивающих мои мучения?

– Как, любезная сестрица, – сказал Винтер: – не сами ли вы сказали мне так сантиментально вашими хорошенькими губками, что вы приехали в Англию единственно для того, чтобы иметь удовольствие меня видеть, и что вы так сильно желали этого удовольствия, что для него рисковали подвергнуться морской болезни, бурям и заточению! Вот я здесь, и вы должны быть довольны; отчего же вы сегодня так жестоки ко мне? Впрочем, мое посещение на этот раз не без цели.

Миледи вздрогнула; она думала, что Фельтон все рассказал; никогда еще эта женщина, испытавшая столько сильных противоположных ощущений, не чувствовала такого сильного биения сердца, как в эту минуту.