Станислав Владимирович поморщился: он всегда недолюбливал Сабицкого за его длинный язык.
— Вы со мной не согласны?
— Вывозят бандеровцев, которые прибегают к террору, творят страшные зверства! — почему-то повысил голос Тын. — Мы уже, слава богу, видели восемнадцатый год...
Жупанский в знак согласия закивал. Конечно, разговоры о «самостийности» Западной Украины — безответственная злостная болтовня. Существовать без великой Украины... Да и без России... Нет, нет, это все зловредные выдумки.
Сабицкий не сдавался.
— Ты ведь, Станислав, знаешь, — настаивал он, — проводить исторические параллели — бессмысленное дело. Ничто в мире не повторяется с точностью. Был Александр Македонский, был Наполеон, и хотя сотни авантюристов стремились стать наполеонами, ни одному из них не удалось... В восемнадцатом году самостийность Западной Украины лопнула как мыльный пузырь, но это еще не значит, что мы не можем сегодня об этом говорить.
Тын вдруг высвободил от Сабицкого руку, вспыхнул:
— А от имени кого ты можешь говорить? Кто тебя уполномочил? И потом, нечего запутывать факты. Западноукраинская народная республика была не просто нашим галицким самостийництвом. Наверняка ее крестные отцы думали и всю Украину присоединить к этой республике и папе на блюдечке преподнести. Наверняка Петлюре по своим масонским каналам приказ отдали! А до этого другой масон — Маркотун мутил воду! Это все они!..
Голос Тына звучал так громко, что прохожие стали оглядываться.
— Тс-с-с! — поднял вверх обе руки Сабицкий. — Разве нельзя немного тише... Говорить о таких вещах!..
— Хватит вам! — вмешался в спор Жупанский. — Такие разговоры никому не нужны. Прошу вас.
Все трое молча пересекли парк, поднялись на гору. Вот сейчас Сабицкий свернет налево. Станислав Владимирович думал, что на этом разговор между Тыном и Ярославом Филаретовичем закончится или в крайнем случае прервется до следующей встречи. Однако, прощаясь, Сабицкий не забыл еще раз выпустить жало:
— Когда друзья бранятся, черти радуются...
Тын промолчал, холодно, с пренебрежительным видом поклонился. Сабицкий с надеждой посмотрел на Жупанского, желая, видимо, заручиться поддержкой. Но Станислав Владимирович был непроницаем.
После обеда Жупанский взял с полки книгу, прилег на диван. В ушах не переставали звучать марши. Чтобы немного забыться, раскрыл старенький томик Шопенгауэра.
«Мудрец, который хотел всех людей научить счастью, — с иронией подумал Станислав Владимирович, раскрывая книгу. — Разве этому можно научить, когда в каждой жизни возникают миллионы неожиданностей, сложных переплетений?..»
Томик был испещрен пометками. Десятки раз читал и перечитывал, но научился ли чему-нибудь, извлек ли из его философии какую-нибудь пользу?
«Мир, в котором живет человек, зависит прежде всего от того, как его данный человек понимает, следовательно, от особенностей его мозга: согласно с последним, мир может быть то бедным, скучным и вульгарным, то, наоборот, богатым, полным любопытства и величия», — читал Станислав Владимирович шопенгауэровские афоризмы, а сам думал: так ли обстоит все на самом деле?
В том, что люди на одно и то же явление, на одну и ту же вещь могут смотреть по-разному, с этим он согласен. Разве, например, сегодняшняя демонстрация не подтвердила это? Сабицкий смотрел на нее с иронией, со скрытой враждебностью, Тын, кажется, с восторгом.
«А я? — спросил себя профессор, закрывая глаза. — Как я смотрю на эту счастливую человеческую лавину? Разве не радовалась Калинка?.. Разве мне не было приятно видеть ее среди людского моря? А Сабицкий злой человек. Ему ничем не угодишь. У него свое на уме».
Прав ли Шопенгауэр, утверждая, что мир зависит от человеческого восприятия? Разве этот коричневый старый книжный шкаф перестанет быть коричневым, если кому-то он вдруг покажется черным? Конечно, смотреть на него можно разными глазами, по-разному воспринимать его признаки, однако от этого шкаф не изменит своего качества.
«Материалисты и рассматривают мир как объективную реальность, которая существует независимо от нас, нашего сознания, восприятия, — размышлял Станислав Владимирович, отодвинув книгу в сторону. — В самом деле, вещи существуют независимо от человеческого восприятия. Очевидно, Шопенгауэр просто-напросто идеализирует восприятие, его роль. Придает ему неприсущие качества».
Не найдя глубокого ответа на свои сомнения, Жупанский продолжил чтение.
«Человек не может вылезти из своего сознания так же, как и из своей кожи, и непосредственно живет только в ней, поэтому так трудно помочь ему извне».
Ему, Жупанскому, тоже трудно помочь. Вот Кипенко пытается помогать, а знает ли, как это сделать? Разве он может знать, чем тревожится чужая душа? Что ее беспокоит, чего ей недостает?
Станислав Владимирович почувствовал: Шопенгауэр его не успокоит, скорее наоборот. Надо взять для чтения что-нибудь иное. Встал с дивана, положил на полку этажерки «Афоризмы», достал сборник украинских народных сказок. Знал их и все же любил перечитывать, черпать из этого вечного источника остроумия и юмора.
В дверь постучали. Станислав Владимирович догадался, что это дочь просит разрешения войти в его комнату.
— Прошу! — крикнул он громко.
Галина вошла сияющая, будто в лучах. Отец посмотрел на нее, ощущая в сердце томящую растроганность.
— Ты уже отдыхаешь?
— Как видишь, — ответил тихо. — Демонстрация меня совсем сморила, хоть я и стоял на трибуне... Это, наверное, от избытка впечатлений. А как ты себя чувствуешь?.. Посиди со мной немножко.
Галина подсела на диван, защебетала, как синица весной. Станислав Владимирович не совсем внимательно слушал историйки, а больше радовался тому, как дочь рассказывала их, как у нее то распрямляются, то по-детски смежаются губы.
— Вот я иду в колонне. Ты понимаешь, папочка! А один очень красивый офицер стоит на тротуаре и говорит вслух, так, чтобы и мы слышали: «Вот это настоящие девчата! Ради таких можно и в огонь, и в воду!»
Отец ласково похлопал дочь по щеке.
— А что же дальше?
— Дальше?.. После демонстрации мы вместе — Нина Пирятинская, Катя Вернигора и я — пошли к Высокому замку, взобрались на вершину горы.
Станислав Владимирович лукаво прищурился:
— Без кавалеров?
Галина отвела глаза, но продолжала щебетать с прежней беззаботностью:
— От кавалеров мы убежали... Понимаешь, захотелось побыть одним, спеть или сделать какую-нибудь глупость... Когда мы вышли на верхушку Высокого замка, подняли вверх руки, хотелось достать до солнца. Вот как!
В коридоре зазвенел звонок. Галина метнулась на его зов. Вскоре она вернулась с письмом и двумя телеграммами.
— Все это тебе, папочка!
Станислав Владимирович встал, взволнованно принялся перечитывать телеграмму: от коллег сразу из двух институтов. Приятно, что о тебе кто-то думает, поздравляет с праздником, желает здоровья.
«А я их никогда не поздравлял», — с укоризной подумал Станислав Владимирович.
Вскрыл конверт, в нем — голубенький жесткий квадратик...
— Что это? — приглушенным голосом спросила дочь.
Отец быстро скользнул взглядом по квадратику, передал его дочери. Галина тоже разволновалась. Глаза потускнели, вся ее фигура напряглась.
— Они нас шантажируют, — сказала она после паузы, ища в глазах отца поддержки.
Станислав Владимирович заходил по комнате, привычно считал шаги. Ему почему-то было стыдно смотреть на дочь, встречаться с ней взглядом. А почему? Разве он в чем-нибудь виноват? Разве он знает, кто это их шантажирует, пытается запугать?
— Выбрось в печь! — приказал он дочери, вспомнив, что именно так поступает Тын с бандеровскими листовками.
Галинка подошла к кафельной белой колонке, открыла дверцу, нашла спички, подожгла листовку. Смотрела, как огонь скрючивает пропитанный ядом листик. Потом подошла к отцу, поцеловала его в щеку.
— Ты хочешь служить правде, папа?
Станислав Владимирович опустил глаза. Знает ли Калинка, какое больное место задела она?
