I’ve lived in Africa for four years.

Более того, даже мысль «Я (давно) это знаю» можно выразить в английском языке с помощью перфекта:

I've known it.

Как же такое оказалось возможно? Всё дело в том, что основное значение перфекта к этим глаголам вообще не подходит: ведь не у всякой ситуации может быть результат. И жить, и знать описывают нечто постоянное — процесс или положение дел, которые результата не имеют. Это отличает их от тех ситуаций, которые обязательно предполагают движение к какому-то результату: например, если мы читаем книгу или рисуем домик, то чем больше проходит времени, тем ближе мы к концу, к завершению этого действия.

Когда видовая форма не имеет возможности выражать своё основное значение, ей приходится как-то менять своё значение, приспосабливаясь к конкретному глаголу. Так происходит и с перфектом. У глагола «знать» нет результата, так что, когда мы употребляем его в перфекте, нам приходится «подгонять» значение перфекта к этому глаголу, — например, считать, что «знать» — это в каком-то смысле одновременно и ситуация, и её результат, так что I've known можно понять и как «Я знаю <сейчас, до сих пор> — в результате того, что я знал это раньше». Интересно, что по-русски мы иногда выражаемся очень похожим образом: Я всегда это знал — не правда ли, это значит и то, что я знаю это до сих пор? Нечто похожее происходит в русском языке с употреблениями обоих видов. Сложных случаев здесь много, но мы приведём только один пример. Мы уже знаем, что несовершенный вид должен выражать длительное нерезультативное значение. Нередко, однако, глаголы в несовершенном виде не обозначают ни длительности, ни незавершённости, а обозначают то же самое, что и в совершенном виде, то есть достигнутый результат. Например, скажем ли мы:

Я уже прочитал эту книгу — или:

Я уже читал эту книгу, —

в обоих случаях мы понимаем, что книга уже прочитана, то есть результат достигнут. Получается, что в этом случае несовершенный вид уже не может выражать своё «идеальное» значение незаконченности, и различие между формами совершенного и несовершенного вида как бы вынужденно меняется, становится более сложным. Кстати, не так просто определить, во что это различие превращается. Даже нам, говорящим по-русски, и то не сразу ясно, какая разница между Я уже читали Я уже прочитал. Но всё же разница здесь есть. Когда человек говорит Я уже прочитал, это значит, что известно, что он начал читать и уже какое-то время читал книгу; утверждается, что чтение закончено. Когда человек говорит Я уже читал, его собеседнику заранее ничего не известно — неизвестно (да и не важно), начинал он читать или нет.

Чтобы это стало яснее, рассмотрим такую ситуацию. Вы вдвоём с приятелем читаете эту книгу — переворачивая страницу за страницей. Прежде чем один из вас перевернёт страницу, он, естественно, спрашивает у другого:

Прочитал?

В этом случае как-то нелепо будет выглядеть вопрос:

Ты читал?

Ведь и так ясно, что ваш собеседник читает, нужно узнать только одно — насколько далеко он продвинулся в своём чтении. И наоборот, если вы показываете приятелю какую-то новую (по крайней мере, новую для вас) книгу, то совершенно естественно сказать при этом:

А это у меня «Дочь Монтесумы». Читал?

Ваш приятель скажет, что он не читал, и вы дадите ему почитать. Через некоторое время, встретив его, вы поинтересуетесь уже по-другому:

Ну как «Дочь Монтесумы?» Прочитал?

Сказать читал здесь будет уже неуместно. Таким образом, всякий раз форма типа прочитал заставляла нас проникать внутрь ситуации и разбираться в её внутренней структуре глубже, чем форма типа читал. Вот какое неожиданное и сложное различие может быть связано с русскими видами. И, добавим, различие очень редкое. Французский язык, например, не сможет различить эти две ситуации, француз в обоих случаях скажет одинаково: J'ai lu, что будет означать и «Я читал», и «Я прочитал». Даже в соседних славянских языках могут возникать трудности с переводом этих двух русских предложений.

Поэтому и считается, что вид — одна из самых главных трудностей при изучении иностранного языка, и ошибок, например, при употреблении русского вида даже самому искушённому в русском языке иностранцу избежать очень трудно.

До сих пор мы говорили о том, как глагольные категории описывают разного рода особенности ситуаций, совершенно упуская из виду, что ведь это не глагол сам по себе, а человек описывает ситуацию! Просто говорящий может из скромности делать вид, что его как бы не существует, он описывает действительность «как она есть». Но ведь человек вполне может и заявить о своём присутствии — и язык даёт ему для этого самые подходящие средства. Мы можем говорить о нашем отношении к тому, что происходит. Например, одно дело — просто сказать:

Пошёл дождь,

— это мы описали реальное событие. Совсем другое дело — сказать что-то вроде:

Эх, пошёл бы дождь!

В этом случае дождя нет, но мы хотим, чтобы он был, и наше желание в предложении специальным образом выражено. Категорию, которая «помогла» нам это сделать, древние грамматики называли модус, то есть «способ думать о ситуации», «отношение говорящего к ситуации». На русский язык это слово было переведено как наклонение — то, как говорящий склонен (или, как в старину говорили, наклонён) представлять себе ситуацию, что он о ней думает. А что он может думать?

Например, может ничего не думать. Это нейтральное, «никакое» — или, как его называют в грамматиках, изъявительное наклонение. Это самое скромное наклонение просто описывает реальное событие — и больше ничего.

Может оказаться, что событие, о котором идёт речь, на самом деле не имеет отношения к реальности; говорящий может только предполагать, что оно когда-нибудь произойдёт:

Если бы ночью светило солнце, а зимой распускались цветы…

Это ирреальное наклонение; в нашем русском пример е оно выражено частицей бы, которая сочетается с формами прошедшего времени глаголов (в этом случае, конечно, они уже не имеют прямого отношения к идее прошлого).

Предположив существование какого-нибудь нереального события, мы можем рассуждать дальше: что произойдёт при таком условии? Во многих языках нам для этого понадобится особое условное наклонение:

В русском языке, как легко видеть, способ выражения ирреального и условного наклонений совпадает: это всё та же частица бы. Но, например, во французском языке мы должны будем во втором случае употребить форму особого условного наклонения, которое называется кондиционалис (а по-французски — conditionnel).

Но может быть и так, что сейчас события нет, а говорящий хочет, чтобы оно произошло. Что говорящему делать? Вообще-то, у него есть два пути. Он может «просто» хотеть — так сказать, пассивно; в крайнем случае, он может сообщить об этом своём желании вслух:

О, если бы кто-нибудь принёс мне аленький цветочек…;

Ах, хорошо бы сейчас искупаться в Чёрном море!

Это тоже будет (точнее, может быть) особое наклонение — оно называется оптатив. В русском языке, правда, такого особого наклонения нет — русский язык и тут не отказался от своей любимой частицы бы. Зато полноценный оптатив имелся в древнегреческом языке и в санскрите.

Другой вариант — говорящий хочет активно, то есть не только хочет и сообщает об этом, но и пытается одновременно заставить (или уговорить) кого-то исполнить его желание: