А вот как склоняются венгерские слова (посмотрим, как выглядят всего несколько форм уже знакомого нам слова konyv «книга»)[8]:

[Падеж] Ед. ч., Мн. ч.

Им. пад.: könyv, könyv-ek;

Вин. пад.: könyv-et, könyv-ek-et;

Дат. пад.: könyv-nek, könyv-ek-nek.

Да, в таком языке не придётся выбирать между тремя совершенно разными окончаниями одного и того же падежа, да ещё отдельно запоминать, как обозначаются падежи в единственном и во множественном числе!

Конечно, и в венгерском языке есть случаи негладкого присоединения морфем — так же как и в русском языке есть случаи сравнительно гладкого присоединения. Но вы уже понимаете, что и в том, и в другом языке такие случаи нетипичны: слишком уж явно отличается даже на первый взгляд внешний облик слов в языках «с гладкими швами» и в языках «без швов»: в одних — слова-кубики, в других — слова-слитки, в которых не всегда и морфемы-то друг от друга сразу отделишь.

Это действительно очень важное различие между языками, которое сразу бросается в глаза. Языки с «придирчивыми» морфемами, с негладкими швами, со словами-слитками обычно называются языками с фузией, фузионными (от латинского слова fusio «слияние, сплавление»); а языки с «покладистыми» морфемами, с прозрачными гладкими швами, со «словами-кубиками» обычно называются языками с агглютинацией, или агглютинативными (от латинского слова agglutinatio «приклеивание, прилепливание»). Действительно получается, что одни языки работают как бы сварочным аппаратом, а другие — клеем и кисточкой.

Понятно, в каком из двух типов языков слова будут длиннее: в агглютинативных языках так легко приставлять морфемы друг к другу, что можно делать это практически неограниченно и получать слова бесконечной длины (таких слов реально не встречается только потому, что кто же захочет иметь дело с человеком, который говорит и говорит, а ни одного слова ещё не сказал!). А в фузионных языках так много приходится работать над скреплением слов, что больше четырёх-пяти морфем к корню уж никак присоединять не захочется. Зато в фузионных языках сразу ясно, где кончается одно слово и начинается другое. А в агглютинативных языках сплошь и рядом не разберёшь, где предлог, а где приставка, где суффикс, а где просто частица. Например, когда по-турецки хотят сказать «дамы и господа», то вполне могут сделать это так:

bayan ve bay — lar

дама и господин мн. ч.

Что тут для нас необычного? Конечно, то, что показатель множественного числа употреблён только один раз, а относится — к обоим словам!

По-турецки можно сказать и так:

bayanlar ve baylar

— будет значить это то же самое и выглядеть для нас привычнее. Но турецкий язык вполне может на одном суффиксе сэкономить. Как это иногда делаем мы с предлогами: ведь по-русски можно сказать, например, так:

к дамам и к господам, а можно (и даже лучше) так:

к дамам и господам.

Мы экономим один предлог — а турецкий язык экономит суффикс.

Значит, что слово, что часть слова — не очень для турецкого языка важно. Но по-русски нам никогда не придёт в голову сказать что-то вроде:

к дам- и господам,

— то есть чтобы один падежный суффикс (в данном случае окончание) работал сразу на два слова. Вот это и есть разница между морфемами агглютинативных и фузионных языков.

Агглютинация и фузия — это два разных принципа устройства слов в языке, и всё из-за того, что в одних языках морфемы придирчивые (но слитные), а в других — покладистые (но независимые друг от друга). Но, оказывается, это ещё не все возможные типы языков — в мире бывают и другие.

В самом деле, а что получится, если попробовать довести оба эти принципа до предела — могут ли, например, возникнуть языки со «сверхслитными» или «сверхнезависимыми» морфемами?

Вы, конечно, догадываетесь, что и такие языки тоже есть. Правильно. Давайте посмотрим, как они могут быть устроены.

Чем более независимы морфемы друг от друга, тем менее тесно они друг с другом связаны. Значит, предельно независимые морфемы — это те, которые вообще никак друг с другом не связаны! То есть в языке с такими морфемами каждая (или почти каждая) морфема будет одновременно и корнем, и отдельным словом; слова из двух морфем будут большой редкостью, а из трёх — и вовсе храниться в музее. Вот к чему приводит любовь к независимости — к полной изоляции друг от друга. Но как же такой язык будет обращаться со своими грамматическими значениями? Как он будет выражать число, вид, время, наклонение, если суффиксов и префиксов в его распоряжении — считаное количество?

Что ж, из такого положения есть два выхода. Во-первых, как вы знаете, без грамматических значений вполне можно обойтись. А на самый крайний случай — хватит и самого скудного запаса некорневых морфем. В предыдущей главе мы много говорили о том, как устроены «языки без грамматики» (такие, как вьетнамский, китайский, йоруба и другие) — и оказалось, что устроены они не хуже языков с грамматикой, а может быть, в каком-то смысле и лучше. В этих языках сбылась мечта свободолюбивых морфем о жизни в полной изоляции друг от друга. Потому и называют такие языки — изолирующими. В них почти все морфемы — корни, они же самостоятельные слова.

Ну хорошо, скажете вы, без грамматики обойтись можно. А как же эти языки поступают, когда им понадобится образовать новое слово? Неужели в этих языках есть только слово лететь и не может быть ни слова вылететь, ни слова прилететь, ни слова лётчик, ни слова полёт, ни слова самолёт? Конечно нет! Проще всего со словом полёт: оно получается из слова лететь с помощью конверсии — понятно, что в таких языках это просто незаменимое средство. Ну а остальные слова вполне можно образовать из имеющихся корней: нужно лишь соединить два корня — или даже просто поставить рядом — и получится что-то среднее между сложным словом и двумя отдельными словами. В изолирующих языках окажется, стало быть, очень много сложных слов — действительно, это одна из их главных особенностей. Сложные слова там часто появляются даже там, где мы бы их совсем не ожидали, — то есть где в русском языке употребляется простое слово. Например, мы скажем:

Он красивый, —

а по-китайски то же самое будет выглядеть буквально как:

Он хороший-смотреть.

Так же точно поступают изолирующие языки и с другими словами. Вот как обычный изолирующий язык мог бы построить слова, которые мы в русском языке образуем от глагола лететь:

вылететь = лететь-выйти;

прилететь = лететь-прийти;

лётчик = человек-лететь;

самолёт = машина-лететь (или: железо-птица-лететь).

Вот и всё! Признайтесь, это кажется даже как-то проще и понятней, чем наши запутанные суффиксы (да ещё если с чередованиями). В общем-то, одну и ту же идею ведь вполне можно выражать и корнем, и не корнем — особой разницы не будет. Разве Рязанская земля звучит хуже, чем Рязанщина? А маленький стакан — менее понятно, чем стаканчик?

Кстати, и в русском языке есть такие значения, которые передаются только корнями, тогда как другие языки поручают их некорневым морфемам. Вот, например, само слово «язык». Нам странно представить, чтобы в языке имелся, скажем, суффикс или префикс, который передавал бы именно это значение. А между тем бывает именно такой и суффикс, и префикс. Например, в языке суахили это префикс ki-. И сочетание «язык суахили» переводится на язык суахили одним словом — kiswahili. А «русский язык» — это kirusi. Ну а в чешском языке для этого же значения есть особый суффикс — ština, так что «русский язык» переводится на чешский как ruština, а язык суахили, естественно, — как suahilština. Надо сказать, что чешский язык вообще гораздо больше понятий выражает суффиксами, чем русский. Например, мы скажем «билет на самолёт» — а по-чешски это letenka, слово с глагольным корнем let- и специальным «билетным» суффиксом — епк(а). Надо ли теперь удивляться, что «входной билет» — это по-чешски vstúpenka!