Литмир - Электронная Библиотека
A
A

…Сулла, стоя на капитанском помосте, был очень доволен ночной беседой с Эпикедом. Его недруги непременно получат то, что заслужили. Разумеется, в рамках республиканских традиций…

И снова полководец возвращается к памятной записке, подготовленной для сената. Так вот, значит, встреча с Митридатом. Ее пытаются охаять. Преуменьшить ее результаты. Посмотрим, посмотрим, что из этого получится…

Встреча с Митридатом произошла на берегу Геллеспонта близ города Дарданы. Отсюда до развалин древней Трои – рукой подать. Римские триремы стояли у самого берега. На азиатском берегу высадилось несколько когорт. А на том, на другом берегу маячили знамена новых, идущих с севера когорт. И это видел Митридат, прибывший с многочисленной, великолепной свитой. Тысячи его гоплитов стояли наготове. Знаменитая конница Митридата выстроилась за спиною гоплитов. Словом, зрелище удивительное…

По сравнению с азиатами римляне выглядели куда более скромно. Железные шлемы, железные щиты, пыльные солдатские походные одеяния. Усталые, загорелые, закаленные в битвах воины. Всего несколько когорт на этом берегу… Сулла нарочито пренебрегал безопасностью, ибо знал, что Митридату деваться некуда. Он просит мира. Ему нынче нельзя без мира. Сулла нависает тучей не только над Троадой, но и надо всей западной частью Понтийской империи. Если бы несведущий человек вдруг оказался на берегу Геллеспонта в этот день, то непременно сказал бы, что справа победители, а слева – на самом берегу – побежденные. На самом деле все обстояло наоборот. И Сулла не преминул воспользоваться правом победителя.

Он стоял возле своей палатки в окружении военных трибунов. А Митридат, в высоком золоченом шлеме, статный, широкоплечий, выхоленный, во всем новом, шелковом, блистательном, сошел с колесницы и направился к Сулле. Римлянин не шевельнул даже пальцем. Спокойно смотрел своими едко-голубыми глазами на приближающегося монарха. «Он расфуфырился так, – подумал Сулла, – словно приехал на победный пир». Митридат протянул руку. Улыбнулся. Произнес приветствие на латинском языке. Сулле сказывали, что Митридат – настоящий полиглот: свободно изъясняется кроме греческого и латинского по-египетски, по-еврейски, по-персидски, по-колхски. На латинском Митридат говорил так, словно родился в Лациуме – где-нибудь в Остии или Альба-Лонге. Для настоящего римлянина ему недоставало некоторого изящества в оборотах речи. Но этот недостаток улавливало только изощренное ухо.

Митридат застыл с протянутой рукой. И слова приветствия застыли на его губах.

Сулла сказал громко, но бесстрастно:

– Я ничего не прошу.

– Знаю, – сказал певуче Митридат, все еще держа на весу свою руку.

– Я ничего не прошу, – повторил Сулла, – а тот, кто просит, всегда должен говорить первый.

– Что говорить? Разве не все тебе ясно?

– Нет, – отрезал Сулла.

– Если говорить откровенно, – продолжал Митридат, – виноват не столько я, как это кажется иным.

– Кому, например? – ворчливо вопросил Сулла.

– И тебе в том числе.

– Это очень любопытно. – Сулла посерел лицом. Похолодел взглядом. Казалось, окаменел вовсе. Еще мгновение – повернется и скроется в палатке.

Митридат не обратил внимания на слова Суллы. Он говорил:

– Боги не всегда справедливо судят нас. Не всегда, на наш взгляд, разбираются в земных делах. Разве следовало им сталкивать меня с тобой? Что я плохого сделал тебе? А ведь именно они, великие боги, натравили тебя на меня, столкнули нас. И это глубоко несправедливо. К великому сожалению, некоторые из ваших высокопоставленных лиц не смогли уразуметь истинного положения вещей. Разве люди порою не могли бы помешать волеизъявлению богов, если воля эта не совсем устраивает обитателей земли?

– Постой, – грубо перебил его Сулла. – Твое замечательное ораторское искусство мне хорошо известно. И твоя ученость – тоже. Мне передавали, что ты знаешь персидские и еврейские притчи. И рассказываешь их, как прирожденный актер. Меня в Афинах тоже пытались учить уму-разуму на свой греческий лад. Ты знаешь, что́ я им сказал? Я сказал, что приехал в Афины не для того, чтобы в Академии учиться, а для того, чтобы заставить афинян соблюдать римские законы. Я должен сообщить тебе, о Митридат, что ораторы надоели мне еще в Риме, а ученые – в Афинах. Я привык иметь дело с людьми практичными. Мне сдается, что в твоем положении лучше сразу брать быка за рога. А?

– Изволь, – согласился Митридат.

– Вот и хорошо! Я слушаю тебя, о Митридат. И, как говорят самниты – очень жестокое племя в Италии, – краткое слово предпочтительнее длинного. А?

Голос был ледяной. От него веяло Бореем. И Митридат почел за благо перейти к делу, ибо на этого истукана ничего не действует. Итак…

Митридат сказал:

– Я согласен на все твои условия. Их мне передал Архелай. Только у меня будет к тебе, если позволишь, небольшая просьба.

– Это дело другое, – обрадовался Сулла. Он пожал руку Митридату. Обнял его. И расцеловал. И пригласил Митридата, царя понтийского, в свою палатку для переговоров. Окончательных. Вместе с ним пригласил он в свою палатку царей Ариобарзана и Никомеда – своих союзников и врагов Митридата – и помирил их. Это было необходимо для того, чтобы упрочить положение Ариобарзана и Никомеда в Малой Азии. Эти не подведут Рим. Митридату волей-неволей пришлось идти на это. Скрепя сердце.

Говоря откровенно, можно было заставить Митридата принять более жестокие условия мира (Сулла признавался в этом только своему слуге). Однако Сулла не пошел на это по вполне очевидной причине, о чем, несомненно, догадывались в Риме. Дело в том, что в Элеатском заливе, севернее устья реки Каик, высадился со значительным войском полководец Фимбрий, которого Рим наделил большими полномочиями. Он угрожал столице Митридата Пергаму и мог отрезать город от области Троада, где находился царь почти со всем своим войском. Митридат пошел на мировую. Что же надо в таком случае Фимбрию в Малой Азии? Только одно: попытаться разбить Суллу. Ни больше ни меньше!

Митридат не сразу раскусил эту ситуацию – в этом Сулла был совершенно уверен. Разве нельзя допустить такой поворот – союз Фимбрия с Митридатом против Суллы? Можно, и очень даже просто. Сулла опередил Фимбрия. Сулла перехитрил Рим. Это ясно как день. Формально сенат мог обвинить Суллу в нерадении, в плохой службе отечеству, больших уступках Митридату. На все это теперь наплевать! Главное – Сулла сохранил войско. И, помирившись с Митридатом, двинулся против Фимбрия. Близ Фиатир, что недалеко от Пергама, встретились два войска…

А перед этим Фимбрий передал через ординарца, что Сулле следовало говорить с губителем римских граждан в Малой Азии – Митридатом – на более жестком языке. Можно ли простить этому царю убийства десятков тысяч италийцев во многих городах Понтийской империи?

Сулла принял посланца Фимбрия весьма ласково, чем удивил его. Одарив подарками, отослал ординарца назад. Сулла просил уведомить высокоуважаемого Фимбрия о том, что готовит письменный ответ и что в ближайшие дни попросит встречи там, где это будет угодно Фимбрию.

Фимбрий удивился столь непонятно мягкому, хотя ничего особенно не выражающему ответу. А на следующее утро, проснувшись, увидел на расстоянии одной мили лагерь Суллы, обведенный рвом, полностью готовый к обороне и нападению. Это повергло Фимбрия в глубокое смущение. Он тотчас велел запросить Суллу о причине сего недоброжелательного акта. Но долго ждать ответа не пришлось: квестор Руф явился самолично в лагерь Фимбрия и попросил аудиенции. Устройство лагеря он объяснил совершеннейшей военной необходимостью на территории враждебного государства, каковым является Понтийская империя. Возразить что-либо против этого действительно было невозможно. Притом квестор в весьма вежливых выражениях просил предложить время и место встречи Суллы с Фимбрием. Последний подарков от Суллы не принял. Тогда Руф оставил их на территории лагеря – перед палаткой Фимбрия – и удалился.

Переговоры затягивались. Сулла все время просил дополнительно продлить время на обдумывание каждого предложения Фимбрия. Дни шли за днями.

44
{"b":"207827","o":1}