Из Москвы я Вас возьму с собой.
Будьте съ доровы. (Это я съострил.)
Ваш А. Чехов.
Киселевой М. В., 6, 7 или 8 июля 1887
288. М. В. КИСЕЛЕВОЙ *
6, 7 или 8 июля 1887 г. Бабкино.
Если у моей «Агнии» язык не выдержан, то зато она дает впечатление весьма определенное и видно, что она выстрадана автором. Рассказ недурной и стоит тысячи «Шальных пуль * ». Ваша протекция мне кажется излишней; она сгодилась бы, если бы Истомин был не редактором плохого журнала * , а богатой невестой.
Готовый к услугам
А. Чехов.
От зубной боли и любви помогает шальная пуля, пущенная в висок. Такая пуля дает определенное впечатление. У Вашей Василисы жизнь и голова одинаковы: я отказываюсь.
Лазареву (Грузинскому) А. С., 8 июля 1887
289. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ) *
8 июля 1887 г. Москва.
Жду сегодня семь вечера Чехов
На бланке: Б<ольшая> Груз<инская>
дом Огурцова кв. 16
Лазареву
Чехову Ал. П., между 8 и 12 июля 1887
290. Ал. П. ЧЕХОВУ *
Между 8 и 12 июля 1887 г. Москва.
Сын персти! Что же книга? * Напиши о ней хотя одно слово.
Сегодня я послал в «Н<овое> вр<емя>» рассказ * . Когда он будет напечатан, побывай в конторе и узнай о состоянии моих счетов. Если сверх долга останется хотя копейка, то поспешишь выслать мне, ибо я сугубо безденежен.
Сейчас сижу в Москве. Душно. Надо спать, а посему прощай и будь здоров со чадами.
Получил ли посылку? *
Твой А. Чехов.
Пиши подробнее.
Лейкину Н. А., 17 июля 1887
291. Н. А. ЛЕЙКИНУ *
17 июля 1887 г. Бабкино.
17 июль.
Где Вы и что с Вами, добрейший Николай Александрович? Я положительно не знаю, чем объяснить Ваше продолжительное молчание в ответ на мое последнее письмо? * Что-нибудь из трех: или Вы уехали, или больны, или сердитесь. Если уехали в Финляндию, то давно уже пора вернуться; если бы были больны, то об этом я узнал бы через Билибина. Очевидно, Вы сердитесь. Если так, то за что? Надеюсь, что причины моего неприезда, изложенные в моем последнем письме (которое Вы получили до12-го июня), достаточно уважительны и не могут послужить причиною Вашего молчания… За что же Вы сердитесь? Жду ответа, а пока желаю Вам здравия и кланяюсь Вашей семье.
Ваш А. Чехов.
Купно с сим письмом посылаю на имя Билибина рассказ с письмом на его имя * .
Чехову Ал. П., конец июля 1887
292. Ал. П. ЧЕХОВУ *
Конец июля 1887 г. Бабкино.
Гусев!
Благодарю Вас за обложку * и посылаю Вам счет * <в> «Петерб<ургскую> газ<ету>»:
№ 196–393 строки. 393 ×12 — 786 393 — 4716
Итого 47 р. 16 к.
Вот и всё, что я заработал за июль. Деньги получи и поспеши выслать. Ложусь спать.
Кормим молодого зайца. Пиши.
Поклон цуцыкам.
А. Чехов.
Лазареву (Грузинскому) А. С., начало августа 1887
293. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ) *
Начало августа 1887 г. Бабкино.
Коллежский асессор! Вы дурно сделаете, если будете дожидаться моего брата Ивана. Едва ли скоро он будет в Москве. Приезжайте тотчас по получении сего письма.
Ваш А. Чехов.
1 ф<унт> ветчинной колбасы.
5 лимонов и 4 головки капусты.
Погода чудная.
Чехову Ал. П., начало августа 1887
294. Ал. П. ЧЕХОВУ *
Начало августа 1887 г. Бабкино.
Кто б мог предположить, что из нужника выйдет такой гений? * Твой последний рассказ «На маяке» прекрасен и чуден. Вероятно, ты украл его у какого-нибудь великого писателя. Я сам прочел, потом велел Мишке читать его вслух, потом дал читать Марье, и во все разы убедился, что этим маяком ты превозошел самого себя. Ослепительная искра во мраке невежества! Умное слово за 30 глупых лет! Я в восторге, а посему и пишу тебе, иначе бы ты не скоро дождался моего письма… (лень!). Татарин великолепен, папенька хорош, почтмейстер виден из 3-х строк, тема слишком симпатична, форма не твоя, а чья-то новая и хорошая. Начало не было бы шаблонно, если бы было вставлено куда-нибудь в середину рассказа и раздроблено; Оля также никуда не годится, как и все твои женщины. Ты положительно не знаешь женщин! Нельзя же, душа моя, вечно вертеться около одного женского типа! Где ты и когда (я не говорю про твое гимназичество) видел таких Оль? И не умнее ли, не талантливее поставить рядом с такими чудными рожами, как татарин и папенька, женщину симпатичную, живую (а не куклу), существующую? Твоя Оля — это оскорбление для такой гранд-картины, как маяк. Не говоря уж о том, что она кукла, она неясна, мутна и среди остальных персонажей производит такое же впечатление, как мокрые, мутные сапоги среди ярко вычищенных сапог. Побойся бога, ни в одном из твоих рассказов нет женщины-человека, а всё какие-то прыгающие бланманже, говорящие языком избалованных водевильных инженю.
Я думаю, что маяк поднял тебя в глазах нововременцев на три сажня. Жалею, что тебе не посоветовали подписать под ним полное имя * . Ради бога, продолжай в том же духе. Отделывай и не выпускай в печать («Нов<ое> вр<емя>»), прежде чем не увидишь, что твои люди живые и что ты не лжешь против действительности. Врать можно в «копилках курьеза» * (где у тебя старшина залезает в статистику (!), а писарь ведается с уголовщиной (!!)), а в субботниках, которые дадут тебе деньги и имя, остерегись… Не опиши опять концертантов * , к<ото>рые судятся так, как отродясь еще никто не судился, да кстати уж не трогай и благотворительных братств * — тема заезжена, и во всем рассказе было ново только одно: губернаторша в ситцевом платье.
