Софи промолчала. Спустя мгновение Сесилия добавила:

– Хотя я не могу ответить на чувства лорда Чарлбери, я всегда буду помнить о тактичности его поведения, заботливости и крайней доброте, которую он проявил к нам в эти тяжелые дни. Я… я бы хотела, чтобы ты вознаградила его, Софи! Почти все время ты проводишь наверху и потому не знаешь, что часто он бывает у моей матери, беседуя с ней или играя в триктрак, и я не сомневаюсь, что он делает это только для того, в чтобы немного освободить нас хотя бы от этой обязанности.

Софи не могла не улыбнуться в ответ.

– Он облегчает жизнь не мне, Сеси. Чарлбери наверняка знает, что забота и уход за моей тетей лежат вовсе не на мне! Если это комплимент, то можешь отнести его на свой счет.

– Нет-нет, он делает это исключительно по доброте душевной! Я не верю, что он имеет какие-то личные мотивы. – Сесилия улыбнулась и насмешливо добавила: – Как бы мне хотелось, чтобы твой второй кавалер оказался хотя бы вполовину так полезен!

– Бромфорд? Только не говори мне, что он подходил к дому ближе чем на сто ярдов, потому что я тебе не поверю!

– Нет, конечно! От Чарльза я знаю, что он избегает его, как прокаженного. Над ним Чарльз только посмеивается, а вот о Евгении даже не вспоминает.

– Не требуй от него слишком многого.

Шевеление на кровати положило конец их разговору, и кузины больше не затрагивали эту тему. Сейчас они не могли думать ни о чем, кроме болезни Амабель, в которой вот-вот должен был наступить перелом. На протяжении нескольких дней самые черные страхи овладели всеми, кто регулярно бывал у постели больной; и старенькая няня, упрямо отказываясь верить в новомодные хвори, невольно вызвала у леди Омберсли жесточайший нервный припадок, когда доверительно сообщила, что с самого начала распознала в болезни девочки признаки сыпного тифа. Понадобились объединенные усилия ее сына, дочери и врача, чтобы избавить разум миледи от столь ужасной уверенности; а его светлость, с которым она поделилась своими подозрениями, бросился искать спасения единственным доступным ему способом, так что домой из клуба его пришлось везти в экипаже, после чего у него случился настолько тяжелый рецидив подагры, что в течение нескольких следующих дней он не выходил из своей комнаты.

Но Амабель пережила кризис. Лихорадка начала спадать, и, хотя она сильно ослабела и по-прежнему оставалась капризной и беспокойной, доктор Бейли смог, наконец, уверенно заявить ее матери, что если не случится обострения, то имеются все основания надеться на полное выздоровление девочки. Он весьма благородно воздал должное Софи, заявив, что именно ей Амабель обязана улучшением своего состояния, после чего леди Омберсли, уронив слезу, с содроганием добавила, что не представляет, что бы все они делали без ее дорогой племянницы.

– Верно, она и впрямь очень способная молодая леди, как и мисс Ривенхолл, разумеется, – заявил доктор. – Пока они находятся с Амабель, вы можете быть покойны, сударыня!

Мистер Фэнхоуп, которого провели в комнату пять минут спустя, стал первым посетителем, узнавшим столь радостные новости, и моментально сочинил несколько строф в честь благословенного избавления Амабель от опасности. Леди Омберсли сочла его поведение особенно трогательным и стала умолять его оставить ей рукописный экземпляр; но поскольку в стихотворении основное внимание было уделено прекрасной Сесилии, склонившейся над постелью больной, а не страданиям Амабель, то оно явно не доставило удовольствия той, кому предназначалось. С куда большей радостью Сесилия приняла букет прекрасных цветов, которые лорд Чарлбери принес для ее сестры. Она вышла к нему только для того, чтобы поблагодарить. Он не стал умолять ее найти для него время и в ответ на ее слова о том, что она должна идти, просто сказал:

– Безусловно! Я все понимаю! Я и не надеялся, что вы уделите мне хотя бы минуту. Это так похоже на вас – сойти вниз самой, и я от всей души надеюсь, что не помешал вашему заслуженному отдыху!

– Нет-нет! – вскричала она, едва владея собой. – Я как раз сидела у постели сестры и, когда в комнату внесли ваши цветы, не могла не сбежать вниз, чтобы не рассказать вам о том, как она им обрадовалась. Вы так добры! Простите меня! Я не могу больше задерживаться!

Поначалу появилась надежда, что, когда Амабель пойдет на поправку, ни сестре, ни кузине уже не надо будет постоянно при ней находиться, но вскоре выяснилось, что девочка слишком ослабела для того, чтобы сохранять терпение, и начинала проявлять беспокойство, если ее надолго оставляли со старой няней или Джейн Сторридж. Однажды после полуночи мистер Ривенхолл, осторожно войдя к ней в комнату, с ужасом обнаружил, что у камина, в котором пылал неяркий огонь, сидит не нянюшка, а Софи. Она что-то шила при свете свечей; подняв голову на звук открывающейся двери, она улыбнулась и приложила палец к губам. Свечи от кровати отгораживала ширма, так что мистер Ривенхолл разглядел лишь смутный силуэт сестры. Кажется, она спала. Он беззвучно закрыл за собой дверь, на цыпочках подошел к камину и прошептал:

– Насколько я знаю, по ночам с ней должна сидеть няня. И что я вижу? Так не пойдет, Софи!

Кузина посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке, и стала складывать шитье. Кивнув на приоткрытую дверь в соседнюю комнату, она негромко ответила:

– Няня прилегла там на софу. Бедняжка совершенно выбилась из сил! Сегодня Амабель ведет себя особенно беспокойно. Но не тревожьтесь! Это хороший знак, если пациент начинает капризничать и не желает успокаиваться. Она слишком привыкла поступать по-своему, не обращая внимания на няню, чтобы теперь слушаться ее беспрекословно. Садитесь. Сейчас я подогрею ей немного молока, а вы, если хотите, уговорите ее выпить его, когда она проснется.

– Вы наверняка валитесь с ног от усталости! – заявил он.

– Ничуть не бывало: я сегодня спала весь день, – возразила она, ставя маленькую кастрюльку на полку в камине, предназначенную для подогревания пищи. – Подобно герцогу[91], я могу спать в любое время суток! Бедная Сеси днем не смыкала глаз, вот мы и решили, что ночью дежурить она не будет.

– Точнее, вы одна так решили, – сказал он.

Она лишь улыбнулась и покачала головой. Он не стал больше ничего говорить, молча наблюдая за тем, как она присела на корточки у огня, глядя на молоко, медленно закипающее на полке. Через несколько минут зашевелилась Амабель. Ему показалось, что Софи выпрямилась и подошла к ее постели еще до того, как девочка слабым голоском позвала:

– Софи!

Амабель было жарко, ее мучила жажда, и она металась по кровати, отказываясь верить, что все будет хорошо. Когда ее приподняли, чтобы поправить подушку под головой, она заплакала, а потом потребовала, чтобы Софи протерла ей лицо, но пожаловалась, что лавандовая вода больно щиплет ей глаза.

– Ш‑ш, тише, если ты будешь плакать, то наш гость развернется и уйдет! – сказала Софи, гладя девочку по спутанным кудрям. – Или ты не знаешь, что к тебе с визитом пришел один джентльмен?

– Чарльз? – спросила Амабель, на мгновение позабыв свои горести и беды.

– Да, Чарльз, поэтому позволь мне немножко привести тебя в порядок и поправить простыни. Вот так! А теперь, Чарльз, мисс Ривенхолл готова принять вас!

Она отодвинула ширму, чтобы свет от свечей падал на кровать, и кивнула кузену, приглашая его присесть рядом с сестрой. Он так и сделал, взял ладошку Амабель, тоненькую, похожую на цыплячью лапку, в свои руки и ласково заговорил с девочкой. Ему удалось немного развлечь ее, пока Софи несла чашку молока, от одного вида которого настроение у Амабель мгновенно испортилось, и она начала капризничать. Она ничего не хочет; от молока ее тошнит; почему Софи не желает оставить ее в покое?

– Надеюсь, ты не станешь вести себя плохо, потому что я пришел именно для того, чтобы напоить тебя молоком, – сказал Чарльз, принимая из рук кузины чашку. – Смотри-ка, какие чудесные на ней розы! Признавайся, откуда она у тебя? Я ее раньше не видел!