Литмир - Электронная Библиотека

Во всяком случае, Алек на это надеялся.

Когда он дошел до десятой работы, у него заболели глаза. Приподняв очки, он потер веки и зевнул. Потом подошел к окну, которое выходило на гостиницу и на окно в комнате Гвин под самой крышей. Слабый свет пробивался сквозь тюлевые шторы, освещая медленно падающие снежинки. Время от времени за окном мелькал силуэт Гвин. Чем она там занимается? Наверное, распаковывает вещи.

Что это с ним происходит? Когда он в последний раз молча стоял и смотрел в окно, пытаясь понять, что делает женщина? Нелепое занятие. Особенно если эта женщина — Гвин. Худая как щепка, сумасбродная, упрямая Гвин. Конечно, он любит ее, переживает за нее и, вероятно, не пощадит для нее жизни, однако все это потому, что они — одна семья.

Но сейчас происходит нечто совсем другое. С того мгновения, как он увидел сегодня ее глаза… О нет! Он не пойдет снова по этому скользкому пути. Ему знакомы такие признаки. Однажды поддался — и все кончилось разводом.

Он поступил нечестно по отношению к Саре, женясь на ней. Алек до сих пор не понимал, почему сделал это. Видимо, просто пришел к выводу, что женитьба — следующий логический шаг в его жизни, а Сара показалась ему вполне подходящей кандидатурой на роль жены. Она ему нравилась, он был заботливым мужем и, насколько мог судить по ее реакции, неплохим любовником. Но она не была ему нужна. Подсознательно он относился к ней как к какой-нибудь забавной электронной штучке — временами полезной, но не необходимой. Он был потрясен, когда заметил, что редко вспоминает о жене, когда той нет рядом.

К несчастью, Сара тоже заметила его отношение к себе. И решила, что заслуживает лучшего. Алек согласился. Развод был безболезненным, насколько это вообще возможно, и каждый из них пошел своим путем без затаенной обиды. В сентябре, на день его рождения, она прислала ему поздравительную открытку из Чикаго, в которой сообщила, что в феврале выходит замуж за врача, она счастлива и надеется, что он тоже.

Алек не испытывал ни сожалений, ни ревности, ни разочарования. Этот недолгий брак показал ему, что он слишком поглощен собой, чтобы быть хорошим мужем. Он мог заботиться о других, но ему самому никто не был нужен по-настоящему. Брак создает сложности, а Алек сложностей не любил. Он ценил во всем порядок, предсказуемость, однозначность. Брак не укладывался в эти рамки. Любовь тоже. И женщины. Он решил для себя, что ему не нужна подруга, и это позволяло Алеку чувствовать себя спокойно в последние два года. Он был уверен, что сохранит приверженность к холостяцкой жизни. Это было частью его менталитета, может быть, даже имело генетическую природу, как цвет глаз и волос.

Стоп! Если неспособность создать реальные взаимоотношения присуща ему от рождения, то почему он стоит здесь и пытается убедить себя в этом? И смотрит при этом на окно девушки, которая в любом случае совершенно не подходит ему. Девушки, которая, вероятно, громко рассмеется, узнав, что его влечет к ней.

— Ну это уж слишком, — пробормотал Алек себе под нос и взъерошил рукой волосы.

Влечение? Абсурд. Он просто думает о ней, вот и все. Это совершенно нормально, учитывая, что она близкий ему человек и они так давно не виделись. И потом, он так давно — как это говорят? — не был с женщиной. Возможно, он скучный человек, но он живой человек. Все еще живой. Да, несколько гормонов сорвались с якоря и дрейфуют у него в крови. Вопрос в том, куда они дрейфуют. Ведь если вам нужен пример для иллюстрации таких слов, как неорганизованность, непредсказуемость, сумасбродство, — познакомьтесь с Гвинет Робертс.

Он засунул руки в карманы и заставил себя отвернуться от окна. Перед ним были книги, ряд за рядом выстроившиеся на полках. В идеальном порядке. Слишком идеальном…

Ему тридцать лет. У него есть все, что он хочет. Он может поехать, куда ему вздумается, может даже защитить диссертацию по английской литературе девятнадцатого века, может преподавать в колледже, может писать статьи.

Все слишком однозначно. И все предсказуемо. Он умрет одиноким чахлым стариком, упадет лицом на письменный стол, и стопки пыльных книг будут единственными свидетелями его кончины. Стопки книг и толстая перекормленная кошка.

Заразительная улыбка Гвин всплыла в его сознании, и у него слегка перехватило дыхание.

— Ты смешон, Алек Уэйнрайт, — пробормотал он, снова усаживаясь за стол. — Ты думаешь о Гвин, и именно о ней. Тебе нужен отдых. Перемена обстановки и образа жизни.

Кошка, снова устроившаяся под лампой, тихонько замурлыкала. Алек принялся чесать ей за ушком, слыша в ответ громкое урчание.

Да, именно так. Ему нужна перемена. Нечто, что сможет подзарядить его интеллектуальные батареи. Быть может, недельная поездка. Почему бы не съездить в Нью-Йорк, не походить по театрам. Или в Бостон, послушать симфонический оркестр. Что-нибудь, что не имеет отношения к женщинам вообще и к Гвин Робертс в частности.

Довольный этой мыслью, Алек взял следующее сочинение и продолжил проверку, желая верить, что решение найдено.

Гвин не ожидала увидеть деда таким… опустившимся, падшим так низко. Вернее так глубоко, уточнила она, укладывая свои свитера в нижний ящик комода. В его словах еще присутствовал уксус, но какой-то разбавленный. В прежние времена все их «дискуссии» заканчивались криками, которые, наверное, были слышны в Канаде. Не то чтобы Гвин хотела повторения, но перемены смущали ее.

Над комодом висел плакат с портретом Сары Бернар. Гвин повесила его, когда училась в последнем классе школы. Ей в руку ткнулся Бобо.

— Ну что, мальчик? — спросила она старого ретривера, рассеянно поглаживая его по шелковистой голове. — Что случилось с дедушкой?

Пес встряхнул головой, уши его захлопали.

Какая ирония! Все эти годы она мечтала о том, чтобы Поппи отступил в сторону и перестал пытаться вмешиваться в ее жизнь. И вот теперь, когда это случилось, она чувствует скорее тревогу, чем облегчение. Да, конечно, он продолжает произносить привычные слова. Но в них уже нет силы. Как будто в душе старик сдался. А это так на него не похоже.

Она вспомнила, как дед любил сидеть за регистрационной стойкой в вестибюле, громогласно приветствуя гостей, как тщательно следил за внешним видом гостиницы. Мастер на все руки, он устранял большинство неполадок прежде, чем другие успевали их заметить. Он был ворчлив, но никто не обращал на это внимания, понимая, что такова его привычка. Став старше, Гвин не могла не признать, что его постоянное вмешательство в дела домочадцев было порождено любовью ко всему, что он считал своим. А она была его единственной внучкой.

В первый раз в жизни она позволила мысли «Он хотел мне добра» просочиться в свой упрямый мозг. Это потрясло ее.

Гвин вздохнула и принялась рассовывать остатки одежды по ящикам. Затем встала посреди комнаты, уперев руки в бока, и задумалась, что делать дальше. До ужина еще час, а Мэгги не любит, когда кто-то мешает ей на кухне. Снова идти к Поппи не хотелось, сестры Ньюман ее не интересовали, а почитать было нечего.

От окна, завешенного тюлевой шторой, тянуло холодком. Гвин подошла ближе, чтобы убедиться, что оно плотно закрыто. Свет в окнах домика смотрителя привлек ее внимание. Ну конечно! Если кто-нибудь поможет ей разобраться в метаморфозах, произошедших с дедом, так это Алек. И кроме того, она еще не пригласила его на ужин.

Она задумалась, вспоминая.

Когда Гвин двадцать лет назад в первый раз увидела Алека, тоже было время ужина. Незадолго до этого ее родители погибли в автомобильной катастрофе — тогда она еще плохо понимала, что произошло. Какая-то леди с кудрявыми волосами и извиняющимся взглядом, вероятно, работница социальной службы, привезла Гвин из Вашингтона в Нью-Гемпшир, к бабушке и дедушке со стороны отца, которых она видела лишь раз или два до этого и почти не помнила. Они приехали после обеда. Нана и Поппи предложили сопровождавшей девочку женщине остаться поужинать и переночевать.

9
{"b":"163357","o":1}