– Мне действительно жаль.

– Только найди подонка, который убил его, найди ради меня, – попросил Рик. – Мне пора.

– Позвони мне, если что.

– Конечно, – заверил он, и я снова подумал, как грустно, что наши пути разошлись.

Он проследовал к двери, открыл ее и обернулся:

– Я ведь очень любил его, понимаешь.

Теперь я действовал стремительно. Нужно найти весомые улики против Джека. И быстро. При желании он мог затеряться в России на месяцы. Что, если он улетел этой ночью, укатив на такси с Вэл? Когда отбывает последний рейс?

Я принялся обзванивать авиалинии. Зашел в тупик, позвонив даже в «Лот», польскую авиакомпанию, и тут до меня дошло, что Джек мог попросить какого-нибудь приятеля, владельца самолета, «подбросить» его. Он такой. Я обзвонил службы, связанные с частными перелетами. Единственным знакомым «воздушным частником» был Толя. Как-то у нас зашла речь об авиалиниях. Он поглядел на меня сочувственно и молвил: «Неужели ты думаешь, что летаю коммерческими рейсами?» Но Толя не будет работать извозчиком для Джека.

Я пошвырял кое-какие вещи в сумку и уложил все папки. Не хотелось никому их показывать, ни Толе, ни Рику, ни кому-либо еще, кто наведается в мой дом, а особенно – федералам, которые разглядели мой номер в перехваченном спутниковом сообщении Аль-Кайды.

Сонни сказал, что папки Сида – вздор, но больше ничего у меня не было. Надо просмотреть их еще раз. Может, я слишком ленив или туп? Так или иначе, чтобы обвинить Джека, нужны основания, и я знал, что придется перечитать эти записи, вдумчиво, обстоятельно, страницу за страницей. Подхватив сумку, я сел в машину и поехал домой к Максин, в Бруклин, где никому и в голову не придет меня искать. К тому же я соскучился. По дороге я остановился в Ред-Хуке.

Квартира Джека располагалась в белом доме, бывшей цементной фабрике. Он походил на крошащуюся башню из черствого белого хлеба. Находился в нескольких кварталах от склада Сида, легко доехать, легко дойти. Сейчас Джек – на пути в Россию. Я все еще не знал, какой он избрал маршрут. Я был уверен, что он улетел, но решил попытать счастья.

Я позвонил по домофону. Никто не ответил. Я слонялся у крыльца, пока не появилась симпатичная женщина лет пятидесяти, с коробкой кофе. На ней были шерстяные рейтузы и красный топ. Отличная фигура. В длинных черных волосах поблескивало нечто похожее на клей.

– Да, да, конечно, я знаю Джека, – ответила она, прислонившись к парадной двери, и поведала, что вчера вечером разговаривала с ним.

– Он был с девушкой?

– Нет, – ответила она. – Без девушки.

Ночью он вышел с чемоданом. Поздно. Не помнит, в котором часу. Он позвонил к ней в дверь, как делал всегда, уезжая из города, знал, что она всегда на ногах, да и в любом случае не стеснялся кого-либо разбудить. Сообщил, что улетает в Россию. Попросил забирать его почту. Дал понять, что у него важное дело, что он собирается сделать репортаж о Беслане, о той школе, о погибших детях, и так далее, и тому подобное. Обычный треп Джека, пускающего пыль в глаза.

– Обычный?

– Ну да, – сказала она. – Обычный.

– Вы уверены?

– Джек и неуверенность – вещи несовместимые. Он всегда во всем уверен. Правда, сексуален. Трахается налево и направо, но человек приятный.

– Да?

– Как там говорится? «Жалюзи во все щели трахнет», писал кто-то. Вот таков Джек. Мне ли не знать.

– Вы часто с ним виделись?

– Периодически, – ответила она. – Он приходит и уходит.

Я поблагодарил ее и направился к машине. Обернулся и спросил:

– Вы часто ходите за кофе в такую рань?

– Постоянно. Работа на дому сводит с ума, понимаете?

– А куда вы ходите?

– Тут есть несколько лавочек, работающих с утра, но лучший кофе – в кафетерии на Ван-Брант-стрит. Все там берут.

– И Джек тоже?

– Конечно. Почему нет?

– А на прошлой неделе вы встречали его там?

– Когда именно? Неделя длинная, – сказала она. – Много дней. Во вторник видела его точно.Я запомнила, потому что гуляла всю ночь с понедельника, а по дороге домой зашла туда за сигаретами, очень рано. Он был там с приятелем. Чернокожим. Элегантным таким.

– Вы знали этого чернокожего?

– Видела поблизости раза два, он обедал в «360». Он какой-то писатель, что ли. Лет шестидесяти где-то. А что?

В то утро, когда Сид вышел из дому, оставив дверь незапертой, он встречался с Джеком. И домой уже не вернулся.

– Вам нравится здесь жить? – спросил я.

– В общем, да, – сказала она. – На прошлой неделе какой-то бездомный бедолага угодил под причал, это, конечно, никуда не годится. Но мы тут в двух шагах от Сохо, можно и бизнесом заниматься, и художники есть, а теперь у нас два ресторана, попавших в «Загат», и обустраивают портовую зону, парки, площадки для детишек. Мы идем в гору, не сегодня-завтра откроется яхт-клуб. Здесь и архитекторы, и ателье, а потом «Блумингдейл» явятся в Бруклин, и дело в шляпе. Верно? – Она ухмыльнулась. – Мне правда здесь нравится. Диковато, просто прелесть.

Она спросила, не желаю ли я чашечку кофе, но я ответил, что спешу. Мы еще немного поболтали, из вежливости я поинтересовался, чем она занимается, потому что за ее спиной виднелась просторная пустая студия.

Воздушными змеями, ответила она. Делает змеев из шелка. Она коснулась длинных черных прядей и потеребила застрявшие бисеринки клея.

– Три, четыре, пять сотен баксов за штуку. Однажды тысячу отвалили. За змея.

– А до того чем занимались? – спросил я.

– До чего? – уточнила она.

– До змеев.

– Мужем.

– Что?

– Замужем я была. Жила в Вестчестере, в предместьях. А теперь клею змеев в Ред-Хуке.

«МАРШ ЯДЕРНЫХ ЧЕМОДАНОВ НАЧИНАЕТСЯ В РЕД-ХУКЕ» – значилось в заголовке. Бомбы в чемодане. «Грязные» бомбы. Эпохальный сюжет Джека Сантьяго. «Ты читал мою статью?» – спросил он меня в баре накануне вечером.

Джек исчез. Не знаю, когда и как он вылетел, ночью ли, сегодня ли утром, но он уже в Москве или отбыл на юг России, и единственный способ убедить кого-нибудь вернуть его – установить, что он убил Сида, и объяснить зачем. Зачем? – спросят меня. Для чего? С какой стати он стукнул Сида по голове и сбросил его в воду?

Сидя в бруклинской квартире Максин, у Бей-Ридж, я перечитывал материалы Сида, выискивая доказательства того, что его убил Джек. Одну за другой раскладывал папки на кухонном столе и стульях. Корпел над каждым клочком бумаги. Некоторые листки слиплись от сырости и старости, я отделял их и клал на просушку.

Через час весь кухонный стол, рабочий стол в гостиной и пол были устланы бумагой. Инстинкт побуждал меня к действию, толкал к аэропорту, требовал разведать, на каком самолете вылетел Джек, принуждал кому-то позвонить, куда-то съездить. Я уже просматривал эти папки, но не слишком внимательно. Надо было удостовериться. И я продолжал читать. В животе урчало.

Поторопись, мысленно понукал я себя. Может, он все еще в Москве. Сонни обещал сказать кому следует. В Москве еще можно схватить его. Задержать в аэропорту. Если же он отправится на юг, это будет труднее.

Кто-то постучал в дверь, и я потянулся к пистолету. Оказалось, пришла соседка Максин, которая думала, что мы все уехали. Я сказал, что работаю, уеду позже, улыбался, делал вид, будто собираю пляжные принадлежности. Эта женщина, наверное, решила, что у меня не все дома.

Гостиная Максин была маленькой и аккуратной, с двумя окнами, выходящими на реку. Я провел здесь сотни ночей, сидя на диване под красным покрывалом, пробуя пиццу, валяя дурака. Она дала мне ключи и сказала: «Это ведь наш дом. Наше гнездышко. Общее».

Сейчас же я чувствовал себя оккупантом. На душе скребли кошки. Максин не желала видеть меня на море. Я уже не знал, желает ли она меня вообще, и мне оставалось лишь углубиться в папки с бумагами, наследие Сида.