Девушка-перевозчица моментально разобралась в ситуации и все свои силы бросила на то, чтобы ускорить движение каноэ, направляя его навстречу волнам, чтобы борта поскорее намокли и стали более темными. Инман оторвал от рукава рубашки манжет и пытался заткнуть отверстие, пробитое пулей, но тут в борт впилась вторая пуля, вырвав примерно на уровне ватерлинии кусок дерева размером с ладонь. Река, словно обрадовавшись, ринулась в эту дыру, хотя дно лодки из без того было уже изрядно затоплено.

– Ничего не поделаешь, придется прыгать в воду, – сказала девушка.

Сперва Инман решил, что она хочет попробовать добраться до берега вплавь, и очень сомневался, сумеет ли он проплыть так далеко, будучи не речным, а горным жителем. Но оказалось, что девушка просто предлагает прыгнуть в воду и держаться за каноэ, используя его как прикрытие. Инман завернул свои мешки в промасленную ткань, крепко их перевязал и специально оставил длинные концы на тот случай, чтобы за них ухватиться, если каноэ окончательно пойдет ко дну. Затем они с девушкой дружно прыгнули в воду и позволили реке нести их, то приподнимая над поверхностью, то крутя в водоворотах.

Хотя с берега и казалось, что поверхность реки гладкая как зеркало, движется очень медленно, вряд ли быстрее тины в заиленном затоне, но на самом деле переполненная водой река мчалась со скоростью воды в мельничном лотке. Долбленка, отчасти наполненная водой, низко осела, и теперь над поверхностью торчал лишь ее лопатообразный нос. Инман, хлебнув воды во время прыжка с лодки, теперь без конца отплевывался, пытаясь избавиться от вкуса этой вонючей мерзости, но практически ничего не мог из себя исторгнуть, кроме какой-то белой пены. Более отвратительной воды он в жизни своей не пробовал.

Месяц по-прежнему то выныривал из облаков, то исчезал, и, когда стрелявшему из «уитворта» хватало света, выстрелы неизменно настигали каноэ или же ударяли рядом и, пуская блины по воде, скользили дальше. Инман и девушка пытались, отталкиваясь ногами, развернуть долбленку в сторону западного берега, но лодка, став тяжелой, похоже, обрела не только достойный вес, но и собственный разум и подчиняться их желаниям вовсе не собиралась. Они сдались, и лодка потащила их дальше. Теперь над поверхностью воды виднелись только их лица. Оставалось держаться за лодку и ждать, когда они достигнут излучины реки, что могло сулить некоторые перемены к лучшему.

Оказавшись в реке, Инман понял, что она, пожалуй, даже еще шире, чем выглядела с берега. Местность по обоим берегам была одинаково отвратительной и в неясном лунном свете выглядела поистине зловеще. Ему оставалось лишь надеяться, что это приключение не оставит ни прискорбной отметины на его теле, ни катастрофического сдвига в его душе, настолько пугающим выглядел тот мир, что сейчас его окружал.

Даже здесь, посреди реки, Инман слышал неумолчное жужжание насекомых в ядовитом плюще, ему казалось, что от него самого в данный момент осталась лишь маленькая человеческая голова, едва видневшаяся над грязной поверхностью реки. И эта беззащитная маленькая голова плыла посреди огромного пустого пространства, со всех сторон окруженного темными зарослями ядовитых растений, и перед ней в любую минуту могла возникнуть белая усатая пасть чудовищного сома, поднявшегося со дна реки, чтобы всосать в себя всего Инмана целиком. И тогда вся его жизнь вскоре превратилась бы в отвратительный помет рыбы-великана, упавший на дно этой реки-помойки.

Инман плыл и думал, как хорошо было бы любить мир таким, какой он есть; он всегда испытывал прекрасное чувство завершенности, когда ему все-таки удавалось полюбить этот мир, а вот вызвать к жизни чувство, полностью противоположное любви, было легче легкого. Ненависть и отвращение не требовали особых усилий – достаточно было посмотреть вокруг. Но это же слабость, убеждал он себя, когда настраиваешься на то, чтобы все вокруг непременно сложилось самым благоприятным образом. Хотя в мире действительно имелись такие места – и они были ему известны, – где подобное являлось самым обычным делом. Например, Холодная гора и ручей Камышовый Кот. И вот сейчас основным препятствием на пути к достижению этой заветной цели были какие-то сто ярдов грязной речной воды.

Через некоторое время небо вновь заволокли тучи, так что мимо причала им удалось проплыть почти в темноте. Инман так отчетливо слышал голоса людей, стоявших на причале, как если бы он сам был среди них. Один из них, по всей видимости хозяин «уитворта», сказал: «Был бы сейчас день, так я бы ему уши-то разом отстрелил!»

Несколько долгих минут луна не выглядывала, а когда появилась вновь, Инман осмелился, чуть приподнявшись, выглянуть из-за долбленки. На приличном расстоянии от них у причала виднелись маленькие фигурки преследователей; они махали руками, подпрыгивали на месте от бессильной ярости и неуклонно уменьшались. Интересно, подумал он – теперь он мог думать о многих посторонних вещах, – вот было бы здорово, если бы и многие другие неприятности в жизни могли точно так же по моему желанию начать уменьшаться и уменьшались бы до тех пор, пока совсем не исчезли. Главным свидетельством реальности их существования в настоящий момент был раздававшийся время от времени всплеск пущенной им вслед пули, за которым после короткой паузы следовало эхо выстрела из длинного ружья. Это как молния и гром, думал Инман, развлекаясь тем, что подсчитывал секунды между шлепком пули по воде и слабым эхом выстрела. Он, впрочем, так и не смог вспомнить, как по этим звукам следует определять расстояние. Как не знал и того, годится ли в данном случае подобный принцип подсчета.

Река в конечном итоге принесла их в излучину, так что причал теперь был совсем не виден. Они перебрались на другую сторону каноэ, развернули его и с помощью ног, действуя дружно и вполне эффективно, сумели довольно быстро подогнать лодку к берегу и выбраться на сушу. Одна сторона каноэ была разнесена вдребезги и ремонту не подлежала, так что они оставили лодку качаться в мелкой воде и пешком двинулись вверх по течению.

Когда они добрались до дома, Инман уплатил девушке гораздо больше, чем обещал, в качестве компенсации за старую долбленку, зато она дала ему множество полезных советов насчет того, какие дороги ведут отсюда на запад.

– Несколькими милями выше по течению эта река раздваивается на Хо и Дип. Дип – это ее левый рукав, и тебе лучше некоторое время следовать вдоль нее, потому что она течет в основном с западных гор.

Инман спустился вниз по течению большой реки, добрался до развилки и сделал привал в густом кустарнике, стараясь все время оставаться незаметным. Он так и не решился разжечь костер и сварить себе кукурузную кашу и решил удовольствоваться зеленым яблоком-падалицей, подобранным на дороге, сыром и сухим печеньем, теперь имевшим сильный запах речной воды. Затем он сгреб в кучу сухие ветки и опавшую листву, создав достаточную прокладку, чтобы уберечься от пропитавшей землю влаги, вытянулся на этой куче и проспал целых три часа. Он проснулся, потому что саднили те синяки и царапины, которые он получил во время драки за кузней. К тому же на руках у него вздулись волдыри, вызванные соком ядовитого плюща, избежать прикосновений которого он не смог, пробираясь через те гнусные лесные заросли. Коснувшись шеи, он увидел на пальцах свежую кровь – значит, рана его вновь открылась и начала подтекать; наверняка ей повредила и схватка с теми тремя бездельниками, и слишком затянувшееся вынужденное купание в грязной реке. Инман собрал свои пожитки и двинулся дальше.

В первое же утро Ада и Руби заключили следующий договор: Руби переезжает в Блэк Коув и начинает учить Аду управлять хозяйством на ферме, но плату за это будет получать очень маленькую. Есть они почти всегда будут вместе, но жить вместе Руби не хотела и решила устроиться в старом охотничьем домике. После первого совместного обеда – куриный суп с клецками – Руби сходила к себе домой, сложила свои вещи на одеяло, завязала концы одеяла узлом, узел закинула на плечо и вернулась в Блэк Коув, ни разу не оглянувшись.