– Да ни гроша я бы за это не дал! Боюсь, тогда в моей душе поселилась бы ненависть.
– Со мной как раз это и произошло, – вздохнул Инман. – Я бы столь многого в своей жизни никогда не хотел бы видеть.
– Нет, я не это имел в виду. Просто ты сказал: на десять минут. А это значит что-то получить и почти сразу же снова потерять.
Слепой свернул фунтиком четвертушку газетного листа, ловко подцепил шумовкой со сковороды порцию еще горячего, влажного от масла арахиса, ссыпал его в кулек и подал Инману. Потом спросил:
– А назови мне хоть один момент в своей жизни, когда ты хотел бы ослепнуть?
С чего же начать? – думал Инман. С Малверн-Хилл?[2] С Шарпсберга? С Питерсберга? Любого из этих сражений он предпочел бы никогда не видеть. Хотя, пожалуй, более других ему запомнилась битва при Фредериксберге. Удобно устроившись под дубом и прислонившись к нему спиной, он стал разламывать влажные ореховые скорлупки, выковыривать большим пальцем ядрышки и отправлять их в рот, одновременно рассказывая слепому о том сражении. Он начал с того момента, когда утренний туман, неожиданно поднявшись, сделал видимым склон холма и огромное вражеское войско, поднимавшееся по этому склону к находившейся наверху каменной стене, за которой проходила размокшая от дождей дорога. Полк Инмана тут же получил приказ выйти на помощь тем, кто уже находился за стеной, и они моментально заняли боевые позиции у большого белого особняка, выстроенного на вершине холма Мэрис-Хейтс. Генералы Ли, Лонгстрит и украшенный пышным плюмажем Стюарт[3] стояли на лужайке перед входом в дом, по очереди рассматривали в подзорную трубу противоположный берег реки и озабоченно переговаривались. Лонгстрит накинул на плечи серую шерстяную шаль и по сравнению с двумя другими генералами выглядел как крепкий скотопромышленник, торгующий свиньями. Но, насколько уже успел понять Инман, Ли явно предпочитал, чтобы в любом сражении его тылы прикрывал именно Лонгстрит. Лонгстрит хоть и выглядел туповатым, но мозги у него были устроены так, словно он постоянно высматривает для своих людей некий удобный плацдарм, откуда – разумеется, пригнувшись и соблюдая хотя бы элементарные правила безопасности, – можно было бы непрерывно вести стрельбу, убивая вражеских солдат. И в тот день в Фредериксберге бой тоже шел практически без перерывов, хотя Ли и не слишком доверял подобной тактике, а Лонгстрит, напротив, ее приветствовал.
После того как полк Инмана, закончив перестроение, перевалил через вершину холма, на него обрушился бешеный огонь федералов. Один раз, правда, они остановились и попытались дать отпор, но потом были вынуждены стремительно отступить за каменную стену к размокшей от дождей дороге. Во время отступления случайная пуля слегка, точно кошка, царапнула запястье Инмана, не причинив, впрочем, особого вреда и лишь содрав небольшую полоску кожи.
Когда они выбрались на дорогу, Инман понял, что в целом позиция у них неплохая. Те южане, что еще до их прихода успели там закрепиться, вырыли вдоль прочной стены на вершине холма глубокие окопы, в которых вполне можно даже выпрямиться во весь рост и чувствовать себя при этом в относительной безопасности. А федералам приходилось наступать вверх по склону холма, преодолевая акры открытого пространства. Кое-кто из конфедератов, укрывшихся за стеной, даже настолько осмелел, что влез на нее и заорал: «Эй, вы совершаете большую ошибку! Слышите? Ужасную ошибку!» Вокруг смельчака тут же засвистели пули, и он был вынужден поскорее спрыгнуть обратно в окоп и там, за стеной, от избытка чувств сплясал джигу.
День был холодный, лужи и грязь на дороге почти замерзли, превратившись в густое земляное месиво. А у них в полку некоторые были даже босиком. И большинство – в самодельной форме из тонкой дешевой материи, плохо покрашенной в серый цвет с помощью домашних растительных средств. Федералы же, рассыпавшиеся внизу на склоне холма, были в новых ладных мундирах фабричного производства и в новых сапогах. Когда они пошли в атаку, южане из-за стены открыли ответный огонь и заставили их отступить, а кто-то крикнул: «Пусть поближе подойдут! Я тоже такие сапоги хочу!» И они действительно позволили федералам подойти совсем близко, до них оставалось буквально шагов двадцать, а потом расстреляли их в упор. Южане стреляли из-за стены с такого близкого расстояния, что кто-то даже заметил: какой, мол, стыд, что они пользуются готовыми бумажными патронами, ведь если бы они все делали по старинке – порох, пуля, пыж, – им бы и заряд требовался поменьше, порох бы экономили.
Присев на корточки и заряжая ружье, Инман слышал не только грохот выстрелов, но и глухие шлепки – это пули пронзали человеческую плоть. А какой-то вояка с ним рядом то ли от чрезмерного возбуждения, то ли от усталости забыл перед выстрелом вынуть из дула шомпол. Он так и выстрелил – шомполом – и попал какому-то федералу прямо в грудь. Тот рухнул навзничь, и шомпол торчал у него из груди, покачиваясь в такт его предсмертным вздохам, похожий на старинную стрелу, лишенную оперения.
Федералы продолжали наступать; в течение всего дня они тысячами шли в атаку, пытаясь пробиться за ту стену, упорно поднимались по склону холма и падали убитыми. Помимо главного строения за стеной по полю было раскидано еще три или четыре кирпичных домика, и через некоторое время за каждым из них скопилось такое количество федералов, что, казалось, от домов в закатных лучах протянулись небывало длинные синие тени. Однако из этих ненадежных укрытий их периодически выгоняла своя же собственная кавалерия; кавалеристы били их плашмя саблями – так школьные учителя наказывают прогульщиков, – и после этого солдаты уже не прятались, а вновь устремлялись к стене на вершине холма, сгорбившись и сильно клонясь вперед. Многим, кто видел эти атаки, казалось, что эти люди движутся вперед, вынужденные сопротивляться сильным порывам встречного ветра с дождем. Федералы упорно продолжали наступать и после того, как конфедераты перестали получать удовольствие от безнаказанного уничтожения врага и сражались просто в силу приказа. А Инман тогда северян попросту возненавидел за их тупую решимость умереть в бою.
Это сражение было чем-то похоже на кошмарный сон – когда снится, что на тебя строем надвигаются враги, бесчисленные и могучие, а ты при этом чувствуешь себя невероятно слабым. И все же враги продолжают падать на землю, и в итоге их армия оказывается полностью разбита.
Инман стрелял до тех пор, пока правая рука не онемела от бесконечной работы шомполом, а зубы не стало ломить от скусывания бесчисленного множества бумажных патронов. Ружье у него так нагрелось, что порох порой вспыхивал раньше, чем он успевал вогнать в ствол пулю. Под конец дня лица людей покрыл плотный слой пороховой пыли разных оттенков синего, и это вызывало у Инмана непристойные ассоциации с голой синей задницей одной крупной обезьяны, которую он однажды видел во время представления странствующих циркачей.
Бой шел весь день, и весь день генералы Ли и Лонгстрит внимательно наблюдали за ходом сражения. Людям, что оставались за стеной, достаточно было чуть выше поднять голову, и они увидели бы прямо над собой, на холме, этих великих военачальников. Оба генерала с утра и до вечера торчали на вершине холма, чеканя красивые фразы точно пара записных острословов. Лонгстрит, например, заявил, что его люди заняли на раскисшей дороге такую выигрышную позицию, что запросто перебили бы хоть всю армию, приведенную сюда с берегов Потомака, если бы ее командирам пришло в голову направить ее вверх по склону холма к стене, за которой укрылись конфедераты. И еще прибавил: «Федералы сегодня так равномерно падают на землю, как капли дождя с откосов крыши».
Старый Ли, не желая, чтоб его перещеголяли, в свою очередь заметил, что война – вещь, конечно, хорошая, но уж больно страшная, иначе мы бы слишком ее полюбили. И этот «шедевр» остроумия, как и все прочие высказывания «массы Роберта», южане повторяли снова и снова, передавая из уст в уста каждое словечко, оброненное генералом Ли, словно через него говорил сам Господь Бог. Когда упомянутое изречение достигло ушей Инмана, стоявшего у дальнего края стены, он только головой покачал. Ведь даже тогда, в самом начале войны, его мнение о ней существенно отличалось от мнения генерала Ли; он убедился, что южанам не просто нравится сражаться, но для них чем схватка страшней и кровопролитней, тем лучше. А еще Инман подозревал, что Ли и самому очень нравится воевать, и он готов, если его точка зрения возобладает, направить своих солдат хоть прямиком смерти в пасть. Впрочем, сильней всего Инман встревожился, когда генерал Ли ясно дал понять, что война – это всего лишь способ прояснить волю Господа, которую Он якобы выразил недостаточно ясно. Генерал, похоже, считал, что сражение – по сравнению со всеми прочими деяниями человека – это нечто сопоставимое по святости лишь с молитвой и чтением Библии. Инману казалось, что если следовать подобной логике, то и любого, кто победит даже не в рукопашном бою, а в обыкновенной уличной сваре или пьяной драке, можно будет объявить истинным героем, осененным крылом самого Господа. Разумеется, подобные мысли нельзя было высказывать вслух, как нельзя было и открыто говорить о своих чувствах и о том, что он отнюдь не записывался в ряды сторонников «массы Роберта», такого сурового и благородного, каким казался генерал Роберт Ли в тот день на Мэрис-Хейтс.
