Какое-то время в палате слышался лишь скрип пера Бейлиса да изредка шелестели страницы книги, переворачиваемые Инманом. Затем постепенно зашевелились и другие обитатели палаты, закашляли, застонали. К этому времени свет за окном был уже настолько ярким, что стали отчетливо видны все неровности на стенах, обшитых лакированными деревянными панелями, а Инман, раскачиваясь на задних ножках стула, получил возможность сосчитать на потолке всех мух. Их оказалось шестьдесят три.

Предметы за окном становились видны все более отчетливо, и первыми сквозь утреннюю дымку проступили стволы дубов, затем пестрая, с проплешинами лужайка и, наконец, красная грунтовая дорога. Инман следил за дорогой, ожидая, когда появится слепой. Он уже несколько недель отслеживал каждый приход и уход этого человека и теперь, поправившись достаточно, чтобы считаться ходячим больным, был настроен решительно, намереваясь непременно подойти к тележке слепого и поговорить с ним; ему казалось, что этот человек тоже когда-то получил тяжелое ранение и уже давно сосуществует с полученным увечьем.

Сам Инман был ранен под Питерсбергом. Когда двое приятелей-однополчан сняли с него одежду и рассмотрели страшную рану у него на шее, то сразу же торжественно с ним попрощались, понимая, что смерть его не за горами. «Ничего, встретимся в лучшем мире», – сказали они. Однако Инману удалось продержаться до полевого госпиталя, хотя и там врачи пришли к тому же выводу, что и его приятели, записали его в число умирающих и уложили в сторонке на кушетку, полагая, что в скором времени он их ожидания оправдает. Однако он снова всех подвел. И через два дня в связи с нехваткой свободных мест выжившего Инмана отправили в стационарный госпиталь в его родном штате. И пока он валялся в полевом госпитале, а затем мучительно долго ехал на Юг в товарном вагоне, битком набитом ранеными, он уже почти согласился и с мнением своих однополчан, и с мнением медиков из санчасти. Ему и самому казалось, что он скоро умрет. Та жуткая поездка в товарном вагоне запомнилась ему в основном удушливой жарой и запахами крови и дерьма, поскольку многие раненые страдали дизентерией. Те, у кого хватало сил, пробивали прикладами ружей дыры в деревянных боковых стенках вагона и высовывали наружу головы, словно куры в клетях, чтобы глотнуть свежего воздуха.

В госпитале доктора, посмотрев на него, сказали, что тут вряд ли что-то можно сделать. То есть, может, выживет, а может, и нет. Инману выдали какой-то серый лоскут и маленький тазик, чтобы он сам промывал себе рану. В те первые несколько дней он, чуть не теряя сознание, мыл этой тряпицей собственную шею до тех пор, пока вода в тазу не становилась цвета индюшачьего гребня. Впрочем, его рана в основном предпочитала самоочищаться и, пока не начал образовываться струп, успела извергнуть из своего нутра множество странных предметов: пуговицу от воротника и кусок самого воротника от той шерстяной рубахи, что была на Инмане, когда его ранили; осколок мягкого серого металла размером с четвертак; а также нечто непонятное, более всего похожее на персиковую косточку. Эту «косточку» Инман положил на прикроватный столик и несколько дней изучал, но так и не смог решить, то ли это часть его собственного скелета, то ли нечто совершенно инородное. В конце концов он выкинул «косточку» в окно, и почти сразу ему начали сниться тревожные сны о том, как «косточка» проросла, укоренилась и стала тянуться вверх, превращаясь в нечто чудовищное, подобно тому волшебному бобовому стеблю из сказки, по которому Джек забирался на небеса.

Постепенно шея стала подживать, однако еще несколько недель Инман не мог ни голову повернуть, ни книгу для чтения поднести к глазам, так что день за днем ему оставалось только лежать и смотреть в окно, наблюдая за тем слепым. Этот человек появлялся вскоре после рассвета, чуть ли не на заре, толкая перед собой тележку и уверенно, не хуже любого зрячего поднимаясь по дороге к госпиталю. Устроившись со своим хозяйством под дубом на противоположной стороне дороги, он разжигал костерок в аккуратно выложенном из камней кружке и начинал жарить в глубокой сковороде арахис. Весь день он просиживал на раскладном стульчике, прислонившись спиной к кирпичной стене, и продавал жареный арахис и газеты медперсоналу и тем пациентам, которые уже были в состоянии ходить. Но до появления потенциального покупателя он сидел совершенно неподвижно, сложив на коленях руки, похожий на набивную тряпичную куклу.

В то лето Инман воспринимал мир как некую картину, заключенную в раму окна. Порой довольно долго на этой «сцене» практически ничего не происходило, и пейзаж оставался одним и тем же: дорога, кирпичная стена, дерево, тележка и слепой. Инман порой даже начинал медленно считать про себя, пытаясь определить, сколько же времени пройдет, прежде чем за окном произойдут хоть какие-то существенные изменения. Собственно, это была некая игра, и он даже правила для нее придумал. Например, пролетевшая мимо птица не считалась, а человек, идущий по дороге, считался. Считались также и заметные перемены погоды – выглянувшее солнце, освежающий дождик, – а вот тени на земле от проплывающих облаков не учитывались. В иные дни отсчитанное время доходило до нескольких тысяч, прежде чем в пейзаже за окном происходила хотя бы одна перемена из числа «считающихся». Инман был уверен, что этот пейзаж навеки отпечатался в его памяти – стена, слепой, дерево, тележка, дорога, – и, сколько бы он ни прожил на свете, он и глубоким стариком по-прежнему будет размышлять над его тайным смыслом, ибо составляющие пейзажа явно имели какое-то особое значение. Но какое именно? Этого он не знал и подозревал, что никогда не узнает.

Поедая завтрак – овсянка с маслом, – Инман смотрел в окно и вскоре заметил тащившегося по дороге слепого, который, сгорбившись, толкал перед собой тяжелую тележку, и из-под ее вращающихся колес взлетали маленькие облачка-близнецы пыли. Когда слепой разжег свой костер и в глубокой сковороде зашипел арахис, Инман поставил тарелку на подоконник, вышел из палаты, шаркающей старческой походкой пересек лужайку перед госпиталем и двинулся к дороге.

Слепой оказался коренастым крепким мужчиной, плечи и бедра у него были примерно одной ширины, так что туловище выглядело квадратным; его штаны держались на талии за счет роскошного кожаного ремня шириной с ремень для правки бритв. Даже в жару он ходил с непокрытой головой, и его коротко остриженные густые волосы, обильно пересыпанные сединой, были на вид жесткими, как щетина в кистях из конопли. Он сидел неподвижно, опустив голову, и, похоже, унесся в своих мыслях куда-то далеко-далеко, однако тут же вскочил, словно и впрямь увидел приближавшегося Инмана, хотя веки его при этом даже не дрогнули и выглядели столь же мертвыми, как кожа на сапогах; веки его прикрывали те ямы, что возникли на месте вытекших глазных яблок.

Без паузы, даже не поздоровавшись, Инман выпалил:

– Кто лишил вас глаз?

Лицо слепого осветила дружелюбная улыбка, и он сказал:

– Никто. У меня их никогда и не было.

Инман даже как-то растерялся. Он давно уже выстроил в своем воображении вполне определенную картину, убедив себя, что этот человек лишился глаз во время некой отчаянной, кровавой и жестокой схватки с врагом. Каждое злодеяние, свидетелем которого Инман в последнее время становился, было сотворено кем-то из людей, и он почти позабыл, что несчастье может обрушиться на человека и по иной причине.

– А почему? – спросил Инман, чувствуя, как глупо звучит этот вопрос.

– Просто так получилось.

– Вы так спокойно об этом говорите, – удивился Инман. – Учитывая, что всю жизнь вам недоступно то, чем обладают остальные.

– Было бы куда хуже, – возразил слепой, – если бы я раньше хоть одним глазком белый свет увидел, а потом навсегда его потерял.

– Может, вы и правы, – согласился Инман. – Интересно, а что бы вы сейчас отдали за возможность хоть на десять минут вернуть себе глаза? Спорить готов, что очень многое.

Слепой ответил не сразу, тщательно обдумывая заданный вопрос. Затем аккуратно облизнул губы и заявил: