Он думал о родине, о ее роскошных строевых лесах, о том, какой там прозрачный воздух в течение всего года, о лириодендронах, которые еще называют тюльпанными деревьями, с такими гигантскими стволами, что они кажутся локомотивами, поставленными на попа. Он думал, как вернется домой и построит себе хижину на Холодной горе так высоко, что ни одна живая душа не услышит его печальных стонов, кроме козодоев, пролетающих по осени высоко-высоко на фоне облаков. Он мечтал о жизни в такой тишине, что и уши, пожалуй, не понадобятся. А если еще и Ада с ним поедет, то есть надежда, хотя и очень-очень далекая, почти невидимая, что со временем его отчаяние сможет до такой степени уменьшиться, так истончиться, что будет казаться почти полностью исчезнувшим.

Но хотя Инман искренне полагал, что если очень долго и упорно думать о чем-то, то оно в итоге может стать реальностью, ту последнюю свою мысль он даже ни разу толком сформулировать не сумел, как ни старался. Да и все прочие его надежды были не ярче тонкой свечки, которую кто-то зажег для него на далекой вершине горы, чтобы он попытался, ориентируясь лишь на слабый свет этой свечи, найти туда дорогу.

Шел он долго; вскоре начала спускаться ночь, меж облаками выглянул узкий месяц, и в его свете он увидел, что вышел на дорогу, как бы уходившую прямо в реку. У самой кромки воды был кем-то вбит прочный столб с вывеской: «Перевоз. 5 долларов. Кричите громче».

От столба над рекой тянулась толстая веревка, исчезавшая в воде, а ближе к противоположному берегу вновь выныривавшая и прикрепленная там к другому столбу. Инман разглядел причал и какой-то домик на сваях, построенный выше критической отметки подъема воды. В домике светилось окошко, а из трубы шел дым.

Инман громко крикнул, и через минуту на крыльце появился человек, помахал в ответ рукой, и снова вернулся в дом. Впрочем, вскоре он опять появился – уже откуда-то из-за дома, – волоча на лине каноэ-долбленку. Лодочник спустил каноэ на воду, сел в него и начал с силой грести, поднимаясь вверх по течению вдоль самого берега, где вода текла значительно медленнее. Но и там течение все же было очень сильное, и лодочник буквально зарывался веслом в воду, сильно сгибаясь при этом, а потом вроде бы совсем перестал грести и исчез из виду. Но потом оказалось, что за это время он успел развернуть лодку и теперь сидит прямо и, легко работая веслом и экономя силы, правит к восточному берегу, позволяя течению нести его. Ему, казалось, достаточно было всего лишь коснуться лопастью весла поверхности воды, чтобы лодка повернула в нужном направлении. Было видно, что долбленка старая, выбеленная солнцем настолько, что ее грубые рубленые борта сверкали, как оловянная посуда, на фоне темной воды, когда месяцу удавалось прорваться сквозь тучи.

Когда каноэ причалило к тому берегу, где стоял Инман, он увидел, что управляет им никакой не перевозчик, а молодая девушка со щеками-яблоками, темноволосая и довольно смуглая, что предполагало у нее наличие индейской крови, примешавшейся поколения два назад. Она была в домотканом платье – видимо, желтом, как в полутьме решил Инман, – ее черные волосы свободно падали на плечи, а руки были крупные, сильные, мускулы так и бугрились под кожей при каждом взмахе веслом. Она уверенно приближалась к берегу и что-то насвистывала. Затем, шагнув босиком в грязную воду, взялась за привязанную к носу каноэ веревку и вытянула его на берег. Инман сразу же вытащил из кармана пятидолларовую банкноту и протянул девушке, однако она деньги не взяла. Посмотрев на банкноту с каким-то отвращением, она сказала:

– За пять долларов я бы даже умирающему от жажды чашку этой грязной речной воды не подала, не говоря уж о том, чтобы за пять долларов на тот берег шлепать, да еще и тебя тащить.

– А вон там написано, что перевоз стоит пятерку.

– И где ты тут перевоз увидел?

– Так он здесь есть или нет?

– Перевоз – это когда мой папаша на месте. У него большая плоскодонка имеется, на такой целую команду перевезти можно вместе с тележкой. Он всех в плоскодонку погрузит и через реку ее на веревке тянет. Но когда река вот так вздувается, какой уж тут перевоз. Отец на охоту ушел, ждет, пока вода спадет. А пока его нет, я за перевоз отвечаю – пусть те, кому уж больно на ту сторону надо, денежки платят, потому что воловью-то кожу я купила, а теперь хочу из нее седло себе заказать. А когда у меня будет седло, я на лошадь начну копить, а когда куплю лошадь, то оседлаю ее, повернусь к этой реке спиной, и только меня и видели.

– Как называется эта река? – спросил Инман.

– Как? Да могучая Кейп-Фейр-Ривер – и никак иначе! – усмехнулась девушка.

– Ну, и сколько же ты с меня запросишь за перевоз?

– Пятьдесят долларов бумажными деньгами.

– А за двадцать?

– Поехали.

Садясь в лодку, Инман заметил, как футах в тридцати от берега на поверхности воды вспухают большие грязные пузыри и лопаются, сверкая брызгами в лунном свете. Девушка направила лодку против течения, и та двигалась не быстро, примерно со скоростью идущего человека. Ночь была безветренная, спокойная; Инман не слышал ничего, кроме бормотания воды и гудения каких-то жуков в соснах на берегу.

– Ты эти пузыри видишь? – спросил он.

– Ага.

– И откуда они берутся?

– Кто их знает? Они откуда-то со дна реки поднимаются.

Поверхность воды вдруг вспучилась огромным мощным пузырем, и послышался то ли стон, то ли вздох, словно там утонула крупная корова. Инман и девушка даже вскочили, глядя, как за тем большим всплывают и постепенно исчезают пузыри поменьше, а потом месяц снова скрылся за облаком, и пузыри во мраке стали практически не видны.

– Это и крупный сом вполне мог быть, – сказала девушка. – Копался себе на дне, пищу искал. Сомы ведь все подряд жрут. Такой диеты, как у них, даже гриф-индейка не выдержит. Я один раз такого здоровенного видела – прямо как боров. Его мертвым на отмель выбросило. А усы у него были длиной с крупную гадюку.

Да, как раз такие твари и должны водиться в этой реке, подумал Инман. Чудовищных размеров с дряблой, как жир, плотью. Какой невероятный контраст по сравнению с теми чудесными мелкими форелями, что водятся в верхних притоках Пиджин-Ривер, берущих начало на вершине Холодной горы! Эти форели редко бывают длиннее кисти руки, а чешуя у них блестящая и твердая, как серебряная стружка.

Инман сперва перетащил на нос свои заплечные мешки, а потом и сам там устроился. Девушка у него за спиной, с силой отталкиваясь веслом, гребла мощно и уверенно, четко держа курс и ложась точно в хвост предыдущего гребка. Ровный плеск весла заглушал даже неумолчное жужжание насекомых.

Затем она опять оттолкнулась веслом и вывела лодку на достаточное расстояние от берега, после чего развернулась, перестала грести и, воткнув весло в воду вертикально, как руль, ловко сменила курс и, пользуясь течением, направила лодку на стремнину. Поскольку луну опять скрыли тучи, речной берег тоже почти перестал быть виден, и они плыли практически вслепую по странному, черному, как внутренности коровы, миру. И вдруг в окутывавшей их со всех сторон тишине на восточном берегу реки раздались чьи-то голоса, отчетливо слышимые над водой. Это мог быть кто угодно. Инман сомневался, чтобы у тех людей, с которыми он сцепился возле магазина, имелось достаточно оснований, чтобы так долго его преследовать.

Но на всякий случай он все же повернулся и шепотом предупредил девушку: «Нам бы лучше ничем себя не обнаруживать», и, как назло, в эту минуту месяц вынырнул из-за облака и засиял в расчистившемся окошке чистого неба. В его ярких голубоватых лучах выбеленный солнцем борт лодки вспыхнул на темной воде словно маяк.

И сразу же послышался такой звук, как если бы кто-то резко и сильно провел ногтями по грубой рубчатой ткани штанов, затем сильный удар и треск выстрела.

Стреляют из «уитворта», подумал Инман.

В борту каноэ ближе к корме почти у ватерлинии образовалось отверстие, в которое так и хлынула коричневая речная вода – струя была как из-под хвоста писающей коровы, и это не могло не вызывать тревоги. Инман разглядел возле той дороги у причала группу мужчин; их было с полдюжины. Они хищно кружили в лунном свете, время от времени стреляя по лодке из револьверов, но этим выстрелам не хватало сил, чтобы преодолеть такое расстояние. А хозяин «уитворта», держа винтовку дулом вверх, уже заталкивал в нее шомполом новый заряд. Единственное объяснение их поведению, какое сумел представить себе Инман, это то, что они решили скоротать вечерок за чем-то вроде «охоты на енота» и немного развлечься; а иначе им бы давно уже следовало вернуться в город.