Но направился он прямиком к Салли Свонгер и сказал ей:

– Предлагаю расчистить вам акр целины, если вы меня представите.

На Салли был чепчик с такой широкой оборкой спереди, что ей пришлось сперва отступить назад и слегка наклонить голову набок, чтобы из-под этого козырька как следует разглядеть, кто к ней обращается. Она улыбнулась Инману, задумчиво потеребила брошь на воротничке под самым горлом и сказала:

– Заметь, я даже не спрашиваю, кому.

– Ну что ж, самое время спросить, – сказал Инман, глядя туда, где в одиночестве спиной к людям стояла Ада и, чуть наклонившись, с явным восхищением изучала надпись на каком-то надгробии. Подол платья у нее совершенно вымок в высокой кладбищенской траве, а шлейф был перепачкан землей.

Миссис Свонгер двумя пальцами взяла Инмана за рукав сюртука и, точно коня в поводу, повела через весь двор к Аде. Как только она выпустила его рукав, он снял шляпу, пригладил волосы, подправляя их там, где они особенно сильно были прижаты шляпой, затем еще раз их пригладил, убирая назад с висков, а потом с силой провел ладонью по лицу ото лба до подбородка, чтобы собрать лицо и успокоиться. Только после этого миссис Свонгер выразительно кашлянула, и Ада обернулась.

– Мисс Монро, – сказала ей Салли Свонгер, сияя всем лицом, – вот это мистер Инман. Он выразил огромное желание с вами познакомиться. С его родителями вы уже знакомы. Да и сама эта часовня построена представителями его семейства, – прибавила она почтительно и отошла в сторонку.

Ада посмотрела Инману прямо в лицо, и только тут – увы, слишком поздно – он понял, что так и не придумал, с чего же начать разговор. Он не успел еще ни одной фразы сформулировать, когда Ада нетерпеливо спросила:

– Да?

Отчего-то ее нетерпение показалось Инману забавным. Пытаясь скрыть улыбку, он чуть отвернулся и посмотрел на излучину реки, огибавшей холм. Мокрые листья на деревьях и рододендронах, росших по берегу реки, блестели после дождя, поникнув под тяжестью пропитавшей их влаги. Вода в реке казалась тяжелой и темной – особенно там, где водовороты, поверхность которых была похожа на расплавленное стекло, скрывали омуты и невидимые скалы. Инман, держа перед собой шляпу тульей вниз, заглянул в нее, поскольку сказать ему по-прежнему было нечего; казалось, он надеялся, как бы исходя из предшествующего опыта, что из шляпы что-нибудь неожиданно появится.

Ада еще несколько мгновений выжидающе на него смотрела, потом тоже заглянула в шляпу, и он даже испугался, чувствуя, что выражение лица у него, должно быть, как у собаки, караулящей сурка у входа в его нору.

Он посмотрел на Аду, а она, повернув руки ладонями вверх, вопросительно подняла брови и сказала:

– По-моему, вы теперь спокойно могли бы снова надеть шляпу и все-таки вымолвить хоть слово.

– Дело в том, что вы стали объектом живейших обсуждений, – сказал Инман.

– А что, это такое выдающееся событие – если кто-то подошел ко мне, желая просто поговорить?

– Нет.

– Или, может, я бросила здешнему обществу некий вызов? Возможно, это мнение вон тех олухов, что собрались там в кружок?

– Вовсе нет.

– Ну, тогда объясните сами.

– С вами заговорить – это все равно что схватить колючий шарик каштана. Примерно так, по-моему.

Ада улыбнулась и кивнула. Она и не подозревала, что он так хорошо все понял. Потом она сказала:

– Объясните мне вот что: недавно одна женщина сказала об установившейся дурной погоде, что она «самая убийственная для овец». Я все думала над этим и никак не могла выбросить ее слова из головы. Она имела в виду погоду, подходящую для забоя овец? Или настолько плохую, чтобы она способна погубить овец без какого бы то ни было вмешательства человека? Ну, скажем, они могут утонуть или заболеть пневмонией?

– Скорее первое, – сказал Инман.

– Ах, вот как! Спасибо. Вы мне очень помогли.

Ада повернулась и пошла к отцу. Инман видел, как ласково она коснулась руки Монро и что-то ему сказала, а потом они уселись в свой кабриолет и покатили прочь, постепенно скрываясь меж зелеными изгородями из густых кустов цветущей ежевики.

Через некоторое время, когда день уже клонился к вечеру, Инман, сам того не заметив, вынырнул из неприятных густых зарослей чахлого сосняка на берег разлившейся реки и побрел вдоль нее. Солнце стояло лишь чуть выше низкого горизонта, видневшегося за противоположным берегом; в воздухе висела дымка, и в ней, казалось, тонуло все вокруг, светясь мутным желтым светом. Выше по течению реки явно были сильные ливни, и вода шла не просто вровень с берегами, но даже немного их затопила, да и сама река казалась какой-то слишком широкой, а ее течение слишком мощным, чтобы переплыть на противоположную сторону, будь Инман даже очень хорошим пловцом. И он, надеясь отыскать неохраняемый мостик или хоть какую-нибудь переправу, шел по узкой тропинке, извивавшейся между мрачным сосновым лесом и сердитой рекой.

Это была на редкость неприятная местность, практически плоская, но с глубокими свежими провалами в красной глинистой почве. И сосны там росли какие-то кривоватые. Когда-то на этом месте был вполне приличный лес, но хорошие деревья давным-давно вырубили, а единственным свидетельством того, что здесь росли и лиственные породы с плотной твердой древесиной, были здоровенные пни шириной с обеденный стол. Все заполонили густые заросли ядовитого плюща, уходившие в глубь леса, сколько мог видеть глаз. Плющ взбирался по стволам сосен, расползался по ветвям, свежие и опавшие иглы запутывались в переплетенных побегах плюща, смягчая или полностью преобразовывая очертания стволов и ветвей, создавая новые, утяжеленные формы, и деревья в итоге словно нависали над землей, подобные жутким серо-зеленым чудовищам, поднявшимся откуда-то из земных глубин.

Этот лес и впрямь выглядел каким-то болезненно-опасным и напоминал Инману то крошечное отвратительное растение, которое во время сражений на побережье ему показал один человек. Это странное волосатое растение предпочитало болотистые места и по-настоящему умело есть мясо. Они скармливали ему маленькие жирные кусочки, подавая их на щепке. Можно было, конечно, и кончик пальца поднести к тому месту, которое у этой твари выполняло функции рта, и она тут же цапнула бы тебя. Инману казалось, что и эти плоские стелющиеся леса всего в шаге от подобных умений, а то и от более сложных.

Больше всего Инману хотелось поскорее из этих мест выбраться, но путь преграждала широкая река с мутной коричневой водой цвета дерьма и более всего похожей на черную патоку в первой стадии загустения. Инман надеялся, что никогда не привыкнет к тому, чтобы считать рекой это печальное подобие водной артерии. Оно никак не вписывалось в его представления о реке. Там, откуда он был родом, слово «река» означало скалы, поросшие мхом, шипение белой воды, бешеного потока, созданного волшебством гравитации. Ни одна река в его родных краях не была шире того расстояния, на которое способна была улететь брошенная палка, и в любой из них можно было легко разглядеть дно, стоило только наклониться.

А эта широченная сточная канава казалась просто грязным пятном на фоне здешнего унылого пейзажа. Если не считать комков желтой глины, собиравшихся в плавучие пенистые кучки чуть выше выброшенных на берег и застрявших там стволов деревьев, река всюду казалась одинаково мутной и непрозрачной, похожей на лист жести, выкрашенный коричневой краской. И пахло от нее, как от помойки.

Инман все же решился идти дальше, продолжая про себя критиковать буквально каждую черту этой местности. Как ему вообще могло прийти в голову, что он сможет считать это своей страной, что эти места стоят того, чтобы за них сражаться? Так мог думать только полный невежда. Он легко мог бы прямо сейчас назвать то, ради чего действительно был бы готов сражаться: это право независимого существования где-нибудь у западной развилки Пиджин-Ривер, на склоне Холодной горы рядом с ручьем Камышовый Кот.