Инману ничего не оставалось, как попытаться определить по затылку, какая же из девушек Ада, и на это ему потребовалось всего лишь несколько мгновений, поскольку только у нее густые темные волосы были уложены в сложную прическу в полном соответствии с последней модой, совершенно не известной в этих диких горах. Волосы ее были приподняты на затылке хитроумно скручены тяжелым узлом, так что с обеих сторон белой шеи продолговатые мышцы были слегка напряжены, помогая шее поддерживать горделиво посаженную головку, и между этими мышцами образовалась как бы затененная впадинка, окруженная завитками волос, слишком легкими и короткими, чтобы их можно было забрать в прическу. Псалом оказался длинным, и все это время Инман не мог оторвать глаз от нежной ямки на шее Ады. Даже потом, но еще до того, как он увидел ее лицо, больше всего ему хотелось коснуться кончиками пальцев этого прелестного и загадочного места.
Монро начал проповедь с комментариев только что пропетого псалма, слова которого, как казалось Инману, были исполнены страстного стремления к тем временам, когда все человечество погрузится в океан любви. Однако же Монро заявил, что подобным образом истолковывать слова псалма неправильно, равно как и нельзя обманом убеждать себя, что в один прекрасный день все сущее на земле тебя полюбит. А ведь на самом деле, говорил он, этот псалом требует, чтобы это ты полюбил все сущее на земле. Исполнить подобное требование было куда труднее, и, судя по реакции прихожан, суровые и скорбные слова Монро даже несколько шокировали людей.
Остальная часть проповеди была посвящена той теме, которую Монро всегда поднимал по воскресеньям и по средам с тех пор, как прибыл в деревню. Он говорил о том, что считал главной загадкой творения: почему человек рожден смертным? Ведь с первого взгляда это не имеет никакого смысла. И вот неделю за неделей Монро пытался рассмотреть этот вопрос с самых различных сторон. Что по этому поводу говорится в Библии? Как мудрецы в разных странах мира и в самые различные времена старались найти этому объяснения и причины? Какие апокалипсические метафоры на сей счет предлагает сама природа? Монро рассматривал каждый из известных ему способов решения этой проблемы, пытаясь обрести точку опоры и завоевать доверие конгрегации, но, увы, безуспешно. Прихожане недовольно ворчали, поскольку им уже через несколько недель стало ясно, что нового проповедника смерть волнует куда больше, чем их. А многие, в отличие от Монро, и вовсе считали, что никакой трагедии в смерти нет, и воспринимали ее скорее как нечто положительное. Думая о смерти, они надеялись наконец-то отдохнуть. И кое-кто считал, что Монро и думать, и излагать свои мысли стал бы более гладко и правильно, если бы поступал так, как прежний, ныне покойный, проповедник: обвинял бы грешников и увлекательно пересказывал библейские легенды. Например, о том, как младенец Моисей был найден в камышах. Или о мальчике Давиде, ловко пулявшем камнями из пращи по великанам.
Однако Монро подобные советы отклонял, а одному из стариков сказал даже, что цель его миссии совершенно иная. Это его высказывание стало известно всей общине и было воспринято весьма негативно: получалось, что уже одним лишь словом «миссия» он ставит остальных членов своей конгрегации в положение дикарей, погруженных во мрак невежества. А ведь они, во всяком случае очень многие из них, вкладывали вполне реальные деньги в то, чтобы отправлять миссионеров к истинным дикарям, то есть к таким людям, которые, обладая темной кожей различных оттенков, проживают в куда более удаленных местах, да и языческие представления среди них распространены куда сильнее. В общем, из-за подобных высказываний среди местных жителей все сильней разгорался огонек недоверия к Монро.
Желая хоть немного этот огонек притушить, он и начал ту воскресную проповедь вопросом, объясняющим, что у каждого мужчины и женщины на земле есть своя миссия. Это слово, сказал он, означает всего лишь выполнение некой трудовой задачи. И одна из таких задач заключается в попытке понять, почему человек рождается смертным. И он, Монро, намерен и впредь трудиться над решением этой задачи с тем же упорством, какое всадник прилагает, чтобы укротить коня, или земледелец – чтобы очистить поле от камней. И он действительно продолжал это делать. Какое-то время. Но тем утром Инман в течение всей проповеди любовался шеей Ады, слушая, как Монро в четвертый раз повторяет пассаж Эмерсона насчет бородавок, прыщей и бессмысленности дальнейшего существования.
Когда же служба закончилась, мужчины и женщины, покинув церковь через разные двери, устремились к своим грязным полусонным лошадям, запряженным в повозки и телеги, колеса которых по оси утонули в раскисшей земле. Хозяйские голоса разбудили сонных лошадей, а одна каштановая кобыла встряхнулась с таким звуком, словно выбивала грязный ковер. Над церковным двором повисли запахи земли, мокрой листвы, мокрой одежды и мокрой конской шерсти. Мужчины, выстроившись в ряд, поочередно пожимали руку Монро, а потом еще какое-то время кружили по церковному двору, общаясь друг с другом и высказывая предположения, то ли дождь совсем перестал, то ли просто взял передышку. Но кое-кто из стариков все же высказал тихим голосом свое недовольство странной проповедью Монро и тем, как мало в ней цитат из Писания, хотя в целом стариков явно восхищало и упрямство нового проповедника, и его нежелание идти на поводу у паствы.
Неженатые мужчины, как обычно, собрались в кружок и стояли посреди двора в забрызганных грязью штанах и облепленных землей сапогах. Разговор их, правда, носил характер скорее субботнего вечера, а не воскресного утра, и каждый периодически косил глазом в ту сторону, где стояла Ада, выглядевшая одновременно и прекрасной чужестранкой, и страшно растерянной юной девушкой. Все прочие представительницы женского пола надели теплые шерстяные платья, подходящие для такой промозглой погоды, но Ада для похода в церковь облачилась в нарядное льняное платье цвета слоновой кости, ворот, манжеты и подол которого были отделаны кружевами. Выбирая подобный наряд, она, похоже, ориентировалась скорее по календарю, чем по погоде.
И теперь стояла и зябла, обхватив себя руками. Женщины постарше подходили к ней и что-то говорили, затем следовала неловкая пауза, и женщины уходили прочь. Инман обратил внимание, что каждый раз, как кто-то к ней приближался, Ада делала маленький шажок назад, пока в итоге не наткнулась на могильный камень времен Революции[16].
– А если б я подошел и представился, сказала бы она, чтобы я немедленно шел прочь? – спросил человек по фамилии Диллард, который пришел в церковь в точности по той же причине, что и Инман.
– Понятия не имею, – сказал Инман.
– Сам-то ты никогда и не сообразишь, с чего начать и как за ней ухаживать, – сказал, обращаясь к Диларду, Хоб Марс, – так что лучше предоставь это мне.
Марс был невысокого роста и очень широк в груди. Из жилетного кармашка у него торчали пухлые часы, от которых к поясу брюк стекала серебряная цепочка.
– А ты думаешь, у тебя умения больше? – сказал Диллард.
– Я не думаю, а знаю, – усмехнулся Марс.
Затем подал голос еще один человек – из тех неприметных, обладающих хрупким сложением и неправильными чертами лица людей, что всегда сливаются с толпой.
– Ставлю сотню долларов против полпирога с имбирем, что она уже выбрала себе в мужья кого-нибудь из Чарльстона.
– Ну, об этих-то женихах можно уже забыть, – сказал Хоб. – Хотя, наверно, раньше их много было.
И тут он вдруг уставился на Инмана, внимательно изучая его строгий наряд.
– Ты выглядишь прямо как эти судейские! По-моему, если уж человек решил за кем-то ухаживать, ему немного цвета не повредит.
Инману было совершенно ясно, что они так и будут без конца жевать эту тему, пока кто-нибудь один не наберется смелости и не подойдет к Аде, а в итоге сделается для всех посмешищем. Или, что тоже вполне возможно, двое соперников будут долго оскорблять друг друга, пока им не придется отойти по дороге подальше в сторонку и там подраться. Так что Инман поспешил откланяться и, коснувшись полей шляпы, вежливо попрощался: «Пока, ребята», а потом пошел прочь.
