Нападавшие продолжали пятиться, пытаясь спастись от страшного оружия, оказавшегося в руках Инмана, но вскоре им удалось перегруппироваться, и они снова на него бросились. Инман замахнулся, намереваясь ударить кузнеца по лодыжкам, но лезвие косы неожиданно сломалось, чиркнув по камню, вылезшему из фундамента, и вызвав целый сноп белых искр, и теперь в руках у Инмана оказалась всего лишь жалкая дубинка, длинная и плохо сбалансированная, да еще и с неким подобием крюка на нижнем конце.

Однако он продолжал сражаться, и в итоге ему удалось всех троих поставить на колени прямо в грязную лужу посреди улицы, и теперь они выглядели как истые католики-паписты во время молитвы. Но Инман до тех пор размахивал обломком косы, пока они все не легли на землю ничком, тихие и покорные.

Инман зашвырнул сломанную косу в заросли сорной травы на той стороне дороги, и тут же кузнец перевернулся на спину, с трудом встал и, вытащив из-под своего кожаного фартука мелкокалиберный револьвер, дрожащими руками навел его на Инмана.

Прошипев: «Вот еще дерьмо!» – Инман выбил револьвер и направил его так, что дуло уперлось кузнецу в щеку под глазом, а потом стал потихоньку давить на спусковой крючок, – нет, он никого не хотел убивать и делал это исключительно от расстройства, что его постигла неудача в сражении с этими подонками, – но то ли капсюли отсырели, то ли в самом механизме были неполадки, но револьвер четыре раза подряд дал осечку. В итоге Инман сдался и просто хорошенько врезал этому типу по башке рукоятью его же револьвера, потом зашвырнул никуда не годное оружие на крышу дома и пошел прочь.

Выйдя из города, он сразу свернул в лес и пошел напрямик, без дороги, чтобы избежать преследования. Единственное, что он мог в тот день, это стараться идти в западном направлении, без конца огибая стволы сосен и пробираясь сквозь заросли кустарника; время от времени, впрочем, он останавливался и прислушивался: нет ли погони. Порой ему казалось, что издали доносятся чьи-то голоса, но слышны они были так слабо, что вполне могли оказаться всего лишь плодом его воображения – так бывает, например, когда спишь на берегу реки, и тогда тебе всю ночь кажется, что кажется, будто ты подслушиваешь чей-то разговор, приглушенный настолько, что слов не разобрать. Впрочем, лая собак Инман так и не услышал и решил, что, даже если голоса и принадлежали той троице, он все равно в относительной безопасности, особенно если учесть, что уже скоро ночь. Направление Инман определял по солнцу, колесо которого катилось у него над головой, а лучи проникали сквозь ветви сосен до самой земли.

Продолжая упорно следовать за солнцем, которое уже склонялось к западному краю земли, Инман на ходу обдумывал то заклинание, которому его научил Свимер. Это заклинание, обладающее особой силой, называлось «Разрушить жизнь», и его слова словно сами собой всплывали в памяти Инмана. Свимер утверждал, что это заклятье действует, только если его произносить на языке чероки, не на английском, и считал, что оно, вполне возможно, окажется для Инмана совершенно бесполезным. Но Инман был уверен, что у каждого слова есть свой тайный смысл и предназначение, а потому шел и повторял про себя заклинание, направляя его против всего мира в целом, против всех своих врагов. Он повторял его снова и снова – так некоторые люди, которыми владеет страх или надежда, способны без конца повторять одну и ту же молитву, пока она не окажется буквально выжжена у них в мозгу, и лишь тогда они смогут спокойно работать или даже просто продолжать разговор, чувствуя, что молитва продолжает звучать в их сознании. Смысл тех слов, которые удалось припомнить Инману, был примерно таков:

«Послушай. Путь твой протянется до самого царства Ночи. И будешь ты одинок, как пес во время гона. И понесешь собачье дерьмо в собственных ладонях, держа его перед собой. И будешь выть, как пес, в полном одиночестве следуя к границам ночной страны. И весь перепачкаешься собачьим дерьмом. И оно прилипнет к тебе. И вывалятся из тебя твои черные кишки, и повиснут вдоль твоего тела, и будут при ходьбе хлестать тебя по ногам. И будешь ты ни жив ни мертв. И душа твоя станет ущербной и станет синеватой, цвета отчаяния. И живая сущность твоя тоже поблекнет, усохнет и больше уж не возродится. Да, путь твой лежит в царство Ночи. Это твой путь. И другого пути у тебя нет».

Инман прошел еще несколько миль в прежнем направлении, но в голове у него по-прежнему крутились слова заклинания и, похоже, возвращались они к нему именно, чтобы побольней его ударить. И через некоторое время он понял, что заключенная в них мудрость родственна одной из проповедей Монро, как всегда битком набитой цитатами из произведений всяких мудрецов. Но в качестве основы там был взят не отрывок из Библии, а весьма сложные для восприятия строки из произведения Эмерсона, и в них Инман находил определенное сходство со словами заклятия, хотя в целом более уместными казались ему именно те слова, которым научил его Свимер. Особенно хорошо Инман запомнил один кусочек проповеди, который Монро тогда повторил четыре раза подряд, перемежая драматическими паузами: «То, что показывает присутствие Господа в моей душе, укрепляет меня. А то, что показывает Его отсутствие во мне, превращает меня в жалкую бородавку, в отвратительный прыщ, делая ненужным мое дальнейшее существование. Уже и длинные тени преждевременного забвения наползают на меня, и вскоре я, став совсем уж ничтожным, исчезну навсегда». Инман считал эту проповедь Монро самой лучшей из всех, какие ему когда-либо доводилось слышать. А произнес ее Монро в тот самый день, когда Инман впервые увидел Аду.

Инман тогда и пришел-то в церковь исключительно с целью увидеть дочь проповедника. Вот уже несколько недель, успевших миновать с того дня, как в селение Холодная Гора прибыли Монро и Ада, Инман без конца слушал разговоры о них, но еще ни разу их не видел. Долгое время новый священник и его дочь считались в этой горной стране зелеными новичками и служили предметом шуток и веселья для многих фермеров, чьи хозяйства располагались вдоль речной дороги. Для этих людей было почти что театром сидеть у себя на веранде и смотреть, как Ада и Монро проезжают мимо них в своем кабриолете или как Ада в своих городских туалетах совершает «ботанические» прогулки вдоль большой дороги. Да и внешность Ады вызывала не меньше дискуссий, чем новый спектакль в опере на Док-стрит. Все соглашались, что девушка довольно красива, но ее изысканные чарльстонские одежды и прически частенько служили предметом насмешек. Если ее замечали со стеблем цветущего пентастемона, цветами которого она всегда восхищалась, или склонившейся над дурманом и гладящей его остроконечные листья, то чуть ли не в глаза называли тронутой – неужели она не знает, что такое пентастемон? А может, она настолько полоумная, что и дурман ест? Сплетники утверждали, что эта девица повсюду ходит с блокнотом и карандашом, а то, бывает, уставится на что-нибудь – на птицу или на куст, на закат или на гору, – а потом как начнет черкать карандашом по бумаге, словно боится позабыть что-то очень для нее важное, если тут же это не отметит.

Так что однажды воскресным утром Инман тщательно оделся – выбрав новый черный сюртук, белую рубашку, черный галстук и черную шляпу – и отправился в церковь, чтобы увидеть Аду. Погода была промозглая, ежевичная зима, и уже три дня подряд без перерыва лил противный холодный дождь, однако где-то среди ночи дождь прекратился, но утреннее солнце так и не сумело прожечь себе проход в низких плотных тучах, и узкая полоска неба, видимая между вершинами двух гор, была темной и невыразительной. Дороги превратились в месиво, чавкающее под ногами, и в итоге Инман немного припоздал, устроившись на задней скамье. Прихожане уже начали петь какой-то псалом. А кто-то растопил очаг, положив туда сыроватые лиственничные поленья, и из-под верхней плиты очага валил дым, поднимаясь к потолку, расползаясь вдоль декоративных карнизов и повисая там, словно серая имитация настоящих туч.