Когда эта долгая ночь наконец завершилась, самым большим желанием Инмана было перебраться через ограду, пройти через старое поле и оказаться в зарослях стелющихся сосен. Устроить там себе гнездо и уснуть. Однако, поскольку теперь он находился на открытой местности, нужно было идти дальше. Инман снял ногу с перекладины ограды и приказал себе продолжить путь.
Солнце поднималось все выше, начинало припекать, и вокруг Инмана, казалось, собрались все насекомые мира, находя страшно привлекательным запах тех жидкостей, которые выделяло его тело. Полосатые москиты, жужжа, лезли в уши и кусали в спину даже сквозь рубашку. Клещи падали с кустов и высоких трав, росших вдоль дороги, и толстели буквально на глазах, присосавшись ко лбу и к шее вдоль линии роста волос или к талии чуть выше брючного ремня. Комаров больше интересовала влага, которую выделяли глаза. А один слепень некоторое время буквально преследовал Инмана, больно кусая в шею. Слепень был здоровенный, с верхнюю фалангу большого пальца, и Инману страшно хотелось прикончить этот черный жужжащий и жалящий комок, но ничего не получалось, как он ни извивался, как ни хлопал себя по шее, когда проклятый слепень в очередной раз к ней пристраивался, желая урвать кусочек плоти и выпить капельку крови. Звук этих звонких шлепков далеко разносился по застывшей в полном безветрии долине и, вполне возможно, мог навести на мысли о неком музыканте-любителе, экспериментирующем с новым способом перкуссии, или о сорвавшемся с привязи психе, пребывающем не в ладах с самим собой и самого себя наказывающим.
Инман остановился, помочился на землю, и, не успел он застегнуть штаны, на мокрое пятно тут же слетелись яркие лазурные бабочки; в солнечном свете их крылья отливали синим металлическим блеском. Казалось, они слишком прекрасны, чтобы пить мочу, хотя здесь это, по всей видимости, было как раз в природе вещей.
В полдень Инман вышел к какому-то селению у скрещения дорог и, остановившись на окраине, стал изучать обстановку. Там имелся магазин, окруженный немногочисленными жилыми домами, и жалкого вида кузница, возле которой под навесом кузнец, налегая на педаль точильного колеса, острил лезвие косы. Инман сразу заметил, что он делает это неправильно – направляет точило от режущего края лезвия, а не к нему, да и держит лезвие под прямым углом к точилу, а не под острым. Больше никого из людей видно не было, и Инман решил рискнуть: зайти в оштукатуренное здание магазина и купить еды. Револьвер он засунул поглубже в скатку одеяла – здесь имело смысл выглядеть безобидным и не привлекать к себе внимания.
Оказалось, что на веранде магазина сидят двое мужчин, однако они едва взглянули на Инмана, когда он поднялся по ступенькам крыльца. Один – без шляпы, с прилипшими к одной стороне черепа волосами, так что казалось, будто он только что встал с постели и даже пальцами свою шевелюру не пригладил, – был полностью поглощен весьма важным занятием: чистил ногти о боек своей винтовки. Видимо, для выполнения этой задачи он задействовал абсолютно все свои умственные способности и от напряжения даже язык высунул, серый, как гусиная лапа. Второй мужчина изучал какую-то газету. На нем еще сохранились кое-какие остатки военной формы, но козырек фуражки был оторван, и на макушке возвышалась только тулья, похожая на серую феску, сдвинутую набекрень. Инман предположил, что этот тип работает под вожака. Рядом с ним к стене была прислонена хорошая винтовка Уитворта – изысканный артефакт с бронзовым ложем и множеством мелких колесиков и винтиков, благодаря которым можно при выстреле учесть сопротивление ветра и угол прицеливания. Шестиугольное отверстие ствола была заткнуто пробкой из кленового дерева, чтобы не попадала земля и мусор. Инману уже доводилось видеть несколько «уитвортов». Их особенно любили снайперы. Эти ружья привозили из Англии, как и дорогие редкие бумажные гильзы для них. Имея 45‐й калибр, они были не то чтобы очень мощными, зато били пугающе точно и на расстояние около мили. Если ты сам был в состоянии разглядеть цель и обладал хотя бы относительным умением стрелять из «уитворта», то всегда мог эту цель поразить. Интересно, подумал Инман, откуда у подобного типа такая отличная винтовка?
Он прошел мимо этих двоих в магазин, но они по-прежнему в его сторону даже не посмотрели. Внутри у очага двое стариков развлекались какой-то весьма странной забавой: один положил руку с растопыренными пальцами на круглое днище деревянной перевернутой бочки, а второй наносил стремительные удары острием карманного ножа, умело попадая первому между пальцами. Инман с минуту понаблюдал за ними, но так и не смог понять, каковы правила этой игры, как ведется счет и что должно произойти, чтобы одного из игроков объявили победителем.
Ассортимент в магазине был жалкий. Инман купил пять фунтов кукурузной муки, кусок сыра, какое-то сухое печенье и большой маринованный огурец и снова вышел на крыльцо. Те двое уже ушли, но, видно, совсем недавно, потому что их кресла-качалки еще покачивались. Инман спустился на дорогу и двинулся дальше на запад, закусывая на ходу. Путь ему пересекли две черные собаки, стремившиеся как можно скорее добежать из одного пятна тени до другого.
Когда Инман вышел на окраину, из-за кузницы вдруг вынырнули те двое, что сидели на веранде магазина, и преградили ему путь. Кузнец тоже перестал крутить точильное колесо и повернулся в их сторону.
– Ты куда это собрался, сукин сын? – спросил тот, что был в фуражке с оторванным козырьком.
Инман не ответил. Он быстро доел маринованный огурец, а остатки сыра и печенья сунул в заплечный мешок. Тот, что чистил ногти бойком винтовки, зашел с одной стороны, а кузнец в тяжелом кожаном фартуке с косой в руках – с другой. Итак, Инман был окружен, хотя особо крепкими эти ребята не выглядели, даже кузнец, который, впрочем, и во всех прочих отношениях для своей работы явно не годился. Больше всего эта троица походила на обыкновенных бездельников, да еще, возможно, и пьяниц, излишне самоуверенных и явно считавших, что, поскольку численное превосходство на их стороне, этого чужака они запросто одолеют всего лишь с помощью косы.
Инман уже начал нащупывать в скатке свой револьвер, когда все трое одновременно на него набросились. И сразу принялись молотить его кулаками и собственными лбами, так что он попросту не успел ни вытащить пистолет, ни хотя бы скинуть вещевой мешок.
Сражаться ему пришлось, постоянно пятясь назад, ибо он меньше всего хотел, чтобы эти негодяи его окружили и повалили на землю. Он отступал, пока не оказался прижат спиной к боковой стене магазина.
Кузнец, чуть отступив, тут же занес у него над головой лезвие косы, словно собираясь рубить дрова. Он явно рассчитывал располосовать Инмана сверху донизу, от ключицы до паха, но удар нанес чрезвычайно неуклюже, явно не учтя изогнутую форму своего оружия, и промахнулся чуть ли не на фут. В итоге острый конец лезвия глубоко воткнулся в землю.
Инман моментально выхватил у него косу и принялся орудовать ею именно так, как это и полагалось – совершая длинные режущие замахи близко к поверхности земли и постепенно приближаясь к ступням своих врагов. Он косил умело и без остановки, заставляя их постоянно пятиться, чтобы коса не отрезала им ноги по щиколотку. Для него держать косу в руках было занятием совершенно естественным, хотя работа ею в данных условиях все же весьма отличались от привычной заготовки кормов для скотины на сочном лугу. Сейчас Инман наносил косой особенно мощные и размашистые удары, рассчитывая всерьез поранить противника. Но и при столь неблагоприятных обстоятельствах он чувствовал, что все элементы этой косьбы – умение правильно держать косу и правильно, то есть широко, расставлять ноги, крепко упираясь ими в землю, а также умение соблюдать минимальный угол наклона лезвия по отношению к земле и так далее, – отлично вписываются в старинный рисунок хорошо знакомой ему работы, и это поразительным образом его вдохновляет, дает почувствовать, что он все еще что-то может.
