Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Всего десять минут? — удивился Фрайтаг.

— Нет–нет, конечно, вы можете побыть дольше, но я полагаю, что десяти минут все–таки будет достаточно. Я подожду за дверью.

Кордтс уже успел заметить, что этот госпиталь сильно отличался от тех госпиталей, в которых ему довелось побывать. Здесь не было видно раненых с ампутированными конечностями и не пахло гниющей человеческой плотью.

Медсестра провела их в палату и вышла, оставив их возле кровати Молля.

— Ты нормально выглядишь, Молль! — произнес Фрайтаг. — Рады видеть тебя.

— Это вы! — ответил их раненый товарищ, как будто резко пробудившись от сна. — Фрайтаг. Фрайтаг и Кордтс.

Для начала он был просто рад видеть их. Даже Кордтса.

— Вы меня тогда здорово пнули. Я это никогда не забуду. Спасибо, что выдворили меня из того проклятого места.

Кордтс испытал облегчение. Он улыбнулся и почесал щеку.

— Вижу, что тебе тоже досталось, — сказал Молль, глядя на его щеку. — О боже, что за адское место это было! Этот проклятый Холм. Во всех газетах только о нем и пишут. Нам тут вслух читают эти статьи.

Он обратил внимание на нарукавные щитки.

— Дайте–ка посмотреть, что это такое.

Фрайтаг снял свой щиток и протянул его Моллю, который принялся рассматривать его со всех сторон. Ничего особенного в нем не было. Обычная штамповка самого простецкого вида, но смотрелась она неплохо.

— Славная жестянка, — прокомментировал Молль. — Увесистая.

— Бронза, — пояснил Фрайтаг.

— Значит, бронза.

— Ты тоже такую получишь, несмотря на то что тебя вывезли оттуда раньше. Их дают всем, кто там был. Я читал об этом.

— Наверно, дадут. Да черт с ней. Что скажешь, Кордтс?

— Славная жестянка, — повторил тот. Все рассмеялись. Вспомнив, что тут нельзя шуметь, Кордтс прикусил губу. — Точно, — тихо произнес он. — Да, верно, от Холма никуда не деться. Тебя обязательно должны наградить за то, что ты проковылял от самого Селигера до Холма. В те дни нам пришлось еще хуже.

Молль заметно помрачнел. Он задал несколько вопросов об их бывших товарищах, и стало ясно, что он делает над собой усилие.

— Как твои ноги? — спросил Фрайтаг.

— Лучше. Я уже думал, что мне отчикают их. Хочу, чтобы меня поскорее отсюда выписали, но мне постоянно говорят, что я еще не вполне поправился. — Молль понизил голос. — Некоторые парни, которые здесь лежат, совсем чокнутые. Сейчас они спокойные, но по ночам я слышу совершенно безумные речи. Я сам чуть было не стал таким, признаюсь честно, но это было давно. Хочу поскорее отсюда выбраться. Мне тут уже осточертело. Я могу уйти прямо сейчас, если вы меня подождете за воротами.

Кордтс и Фрайтаг были удивлены и не знали, что ответить своему товаришу. Десять минут уже, пожалуй, прошло, подумал Кордтс и сказал:

— Понимаешь, мы сейчас возвращаемся в Россию. Мы навестили тебя на обратном пути на фронт. Раньше никак не могли, потому что не хотели нарушить отдых, ведь пришлось бы ехать в эту дыру. Понимаешь, Молль? Ты, черт побери, прав. Я много недель пробыл в Люблине, потом я был в Лейпциге. Не говоря уже об этом проклятом Холме.

— А что в Холме? — встревожился Молль.

— Я имею в виду госпиталь, который размещался в здании ГПУ. Даже не знаю, как долго я пробыл там.

Сам неожиданно удивившись собственным словам, Кордтс покачал головой. До него только сейчас дошло, что он почему–то повысил голос, забыв о том, что в палате нельзя шуметь. Да черт с ним.

— Если тебя все здесь достало, то ты можешь отправиться с нами, — продолжил он.

— О боже, так вы возвращаетесь на фронт? Ну что же, возьмите меня тогда с собой. Вот только новой зимы мне не пережить. Я это точно знаю. Ни за что. Стоит мне подумать об этом, как у меня тут же отнимаются ноги. Вот, посмотрите. — Молль откинул одеяло. Ноги у него действительно остались целы. Смотрелись они уродливо, но ничего особенного с ними не случилось. — Отправьте меня в Африку. Отправьте во Францию. Куда угодно, только не в Россию. Парни, которые тут лежат, лишились ног, рук, пальцев и прочего, и с них не будет никакого толка. Но я–то годен к строевой. Я только не выношу холода, вот в чем дело. Мне на всю жизнь хватило русской зимы. Но это не значит, что я больше ни на что не гожусь. Боже, как я рад видеть вас, парни! Здесь каждый день кажется вечностью, особенно когда начинаешь идти на поправку. Я тут не один такой. Все дело в холоде, — сбивчиво продолжил он. — Холод, проклятый холод. Тут есть такие же парни, как и я, и у них все в порядке с головой. Ну, разве что самую малость они странноваты. У меня уже больше нет ночных кошмаров, лишь иногда, когда мне становится скучно до чертиков. В таких случаях я даже начинаю плакать, как и тогда, в те жуткие дни. Мы ведь с вами пережили самое худшее на свете, правда, ребята?

В признании Молля было что–то постыдное. Правда, судя по всему, сам он не испытывал никакого стыда и каким–то образом сумел донести это до Кордтса и Фрайтага. Молль точно подметил: в худшие минуты на фронте все они плакали, плакали от холода, отчаяния, боли, но хуже всего, невыносимее всего был холод. Холод, холод, холод. Проклятый холод. Он доставлял всем невыразимые страдания. Молль выпрямился на кровати, потом откинулся назад и положил голову на подушку.

— Я знаю, — произнес он, пристально глядя на товарищей. — Знаю, что вы возвращаетесь. Мне так хочется поскорее вырваться отсюда и пообщаться с нормальными людьми. Тут есть такие, с кем можно нормально поговорить, но я уже сыт по горло разговорами с ними. Впрочем, это неважно. Лучше расскажите мне, как у вас дела и как вы выбрались из этого адского Холма. Как там дела? Из газет все равно ничего толком не узнаешь.

Они не знали, что сказать своему раненому товарищу Потому что для того, что передать все то, что с ними произошло в последние месяцы, ушел бы не один день.

Но пока что прошло всего десять минут, может, немного больше. Возле кровати Молля снова появилась строгая медсестра, на лице которой было написано неудовольствие. Она чем–то напоминала вечно всем недовольного фельдфебеля. Вид у нее, признаться, был даже неприятнее, чем у фельдфебеля. Кордтсу вспомнилось собственное пребывание в госпиталях. Там было не так уж плохо.

«Что, уже пора?» — хотелось ему спросить у медсестры, но он не осмелился.

Вместо него свое негодование выразил Молль.

— Десять минут? О чем вы говорите? Что, нельзя поговорить с боевыми товарищами? Да тут люди сходят с ума, глядя на эти стены!

— Ваше время истекло, герр Молль. Вы и так должны быть благодарны за то, что к вам пустили посетителей. Герр Гарт сделал особое исключение лично для вас. Вашим гостям дали десять минут, но они уже перебрали время. Это только потому, что я разрешила им побыть здесь чуть больше положенного.

Молль от негодования лишился дара речи.

— Да мне плевать на это! — наконец произнес он. — Пусть они побудут здесь еще немного, всемогущая Фрау. Ради бога, сестра. Неужели вы не понимаете, что нам, парням, воевавшим в России, нужно лишь немного поговорить? Мы ведь так нуждаемся в общении.

Она смерила Молля негодующим взглядом, которым безмолвно пообещала вернуться к нему некоторое время спустя. После этого она развернулась и с видом оскорбленного достоинства вышла из палаты, шепнув Кордтсу и Фрайтагу, чтобы те следовали за ней.

До этого Молль большей частью обращался к Фрайтагу, однако в последний момент он схватил Кордтса за рукав и прошептал:

— Эвтаназия. Помнишь об этом? Ее собираются возобновить и на этот раз начнут с инвалидов. Я серьезно говорю, Кордтс. Я много месяцев думал об этом. Замолви там за меня словечко. Как я рад, что вы навестили меня.

— Ради бога, Молль, перестань. Ты же не калека, — ответил ему Кордтс нормальным голосом. Он сам смутился собственных слов — получалось, будто он отмахивается от Молля. Он снова понизил голос: — Послушай, я ни в чем тебя не виню. Я бы сам и чуть не сошел с ума, находясь в таком положении, как ты. Настанет время, и тебя выпустят отсюда. Ты потерпи немного, друг. Я не думаю, что с тобой что–то не в порядке. Но ты же знаешь, что здешним придуркам это никак не объяснишь. Ведь это они устанавливают правила.

109
{"b":"144902","o":1}