— Ты рисковал, — заметил Пеллимар.
Квинтал кивнул.
— Ты же не хочешь, чтобы с нами обращались, как со скотом? — спросил он. — Если их не приструнить, все мы сдохнем, прежде чем доберемся до Пиманиникуита, — он ухмыльнулся и пошел прочь.
— Может, и не все, — заметил Таграйн, заставив Квинтала остановиться.
Эвелин и Пеллимар затаили дыхание, услышав столь дерзкие слова.
Эвелин — и, очевидно, Таграйн — догадывались, что двух других, скорее всего, по-прежнему терзала зависть; вопрос о том, какая пара высадится на Пиманиникуите, по-видимому, оставался открытым.
Квинтал медленно повернулся и двумя большими шагами пересек расстояние, отделяющее его от Таграйна.
— Ты мог упасть с мачты, — в его тоне явственно прозвучала угроза, — и тогда я занял бы твое место.
— Но я не упал.
— Потому что я не столкнул тебя. У тебя свои обязанности, у меня свои. Мне поручено доставить тебя на Пиманиникуит, — он бросил взгляд на Эвелина. — Вас обоих, точнее говоря. И если капитан Аджонас, Смили или кто-либо еще на борту «Бегущего» попытаются помешать этому, им придется иметь дело со мной.
— И с Пеллимаром, — добавил Пеллимар.
— И с Таграйном, — улыбнулся тот.
— И с Эвелином, — вынужден был сказать Эвелин.
Что же, все правильно. Монахи забыли собственные распри, сейчас им угрожает более опасный противник. Эвелин, тесно общавшийся с Квинталом все четыре года, поверил ему целиком и полностью. Он взглянул на Таграйна, волею судьбы своего самого надежного союзника, и улыбнулся — Таграйн и Пеллимар обменялись крепким рукопожатием, глядя в глаза друг другу.
Совсем неплохо для начала.
Три дня горизонт был пуст, пока «Бегущий» шел прямо на юг в направлении залива Короны, расположенного в северной оконечности местности под названием Лапа Богомола. На третий день в сумерках они увидели высоко над водой свет маяка.
— Пирет Талме, — объяснил своим гостям капитан Аджонас. — Береговая охрана.
— Что бы это ни было, — заметил Пеллимар, — приятно снова видеть землю.
— На протяжении следующих двух недель вы будете видеть ее часто, — ответил Аджонас. — Мы поплывем вдоль побережья Лапы Богомола и только потом уйдем в открытое море, направляясь к Фрипорту и Энтелу.
— А дальше? — голос Пеллимара звенел от взволнованного ожидания.
— А дальше и начнется наше путешествие, — ответил за капитана Квинтал.
Он лучше других монахов знал маршрут, об этом позаботился магистр Сигертон. Плавание было чревато многими опасностями, но самым важным в путешествии было сохранить ясность разума и крепость духа. Судя по всему, Пеллимар воображал, будто Пиманиникуит находится где-то неподалеку от Энтела, а между тем «Бегущему» понадобится целых четыре месяца, чтобы добраться до острова, и то в случае попутного ветра. И даже если они прибудут к месту назначения в самый короткий срок, то будут кружить вокруг острова, дожидаясь того дня, когда начнут падать камни.
— Потом мы повернем прямо на юг, — добавил капитан Аджонас.
— И будем видеть землю? — спросил Пеллимар.
Капитан усмехнулся, услышав этот абсурдный, с его точки зрения, вопрос.
— Единственная земля, которую мы могли бы видеть, это побережье Бехрена, но от него лучше держаться подальше, — ответил он.
— Мы не воюем с Бехреном, — мгновенно откликнулся Пеллимар.
— Но в этом королевстве полно разбойников, с которыми оно не в состоянии справиться, — объяснил Аджонас. — Чем ближе к побережью, тем больше опасность наткнуться на пиратов, — он усмехнулся и пошел прочь, но потом остановился и поманил монахов к себе.
Все четверо двинулась в его сторону.
— Только вы, — Аджонас указал на Квинтала.
Трое его товарищей, сгорая от любопытства, остались на палубе под порывами холодного, влажного ветра.
Квинтал появился в их крошечной каюте уже поздно вечером, с таинственной улыбкой на лице.
Он взял Таграйна за руку, вывел его из каюты и вскоре вернулся, но один.
— А где?.. — спросил Пеллимар.
— Скоро узнаешь, — ответил Квинтал. — Думаю, двоих достаточно для одной ночи.
Он рухнул на свою койку, а Эвелин и Пеллимар обменялись непонимающими взглядами. Еще больше их любопытство подогревало то, что Квинтал все время ухмылялся, пока наконец не захрапел.
На следующий день с лица Таграйна тоже не сходила ухмылка; вид у него был осунувшийся, но довольный. Эвелин бросил ломать голову над тем, что происходит. Очевидно, тайна Квинтала и Таграйна не несла в себе никакой угрозы и, следовательно, не имела особого значения. У Эвелина хватало дел, и каждый прожитый день приближал его к желанной цели.
Пеллимар, однако, был не столь терпелив. Он то и дело приставал к Квинталу с расспросами, но потом понял, что ничего не добьется, и переключился на Таграйна. В конце концов, когда солнце почти достигло зенита, Квинтал и Таграйн обменялись многозначительными взглядами.
— Все мы люди, что ни говори, — заявил Квинтал с усмешкой — похотливой, как показалось Эвелину. — И нет ничего зазорного в удовлетворении… м-м-м… естественной человеческой потребности.
— Конечно. Это нормально и очень приятно, — вклинился Таграйн. — К тому же клиентура строго ограничена, я полагаю.
Эвелин, прищурясь, переводил взгляд с одного на другого, безуспешно пытаясь понять, о чем идет речь. Пеллимар взволнованно дышал рядом с ним.
— Только для капитана Аджонаса, — объяснил Квинтал, — и для нас четверых, как заслуживающих его особого уважения.
— Не тяните! — взмолился Пеллимар, он, по-видимому, догадался, о чем шла речь. — Отведите меня!
— Ну, ты же должен вязать снасти, — поддразнил его Таграйн.
— Я буду работать гораздо лучше после того, как…
Таграйн и Квинтал посмотрели друг на друга и засмеялись. Квинтал одобрительно кивнул, и Таграйн увел сгорающего от желания Пеллимара.
— О чем вы тут толковали? — спросил Эвелин.
— Бедненький Эвелин, — проворчал Квинтал. — Материнские руки наверняка всю жизнь надежно ограждали тебя от подобных развлечений.
С этими словами Квинтал покинул раздосадованного Эвелина. Тот решил, что раз так, то он ни о чем больше не будет спрашивать.
Его хватило ровно до ужина — комковатой овсяной каши, — во время которого Квинтал завел разговор о том, что «первая вахта» его.
— Мы не должны стоять на вахте, — возразил Эвелин. — Это обязанность матросов.
Ему вовсе не улыбалась мысль мокнуть под дождем на скользкой палубе или, хуже того, карабкаться по мачтам.
— Чур я второй, — быстро сказал Таграйн, к явному огорчению Пеллимара.
— Не расстраивайся, — утешил Квинтал Пеллимара. — Уверен, что «вахта» Таграйна не затянется надолго.
И оба они расхохотались.
Эвелин с силой оттолкнул свою тарелку, разозлившись на то, что у них завелась от него тайна. Все, однако, разъяснилось после ухода Квинтала.
— Она очень мила, — заметил Пеллимар, самый невыдержанный изо всех.
— Она? — тупо спросил Эвелин.
— Корабельная шлюха, — Таграйн сердито посмотрел на Пеллимара. — Думаю, брат Пеллимар, ты сегодня заступишь на «вахту» четвертым.
— Нет, третьим, — настаивал Пеллимар. — Если Эвелин этой ночью тоже захочет «прокатиться», пусть ждет, пока я закончу.
Брат Эвелин сидел, совершенно сбитый с толку. Корабельная шлюха? Руки у него стали влажными — от страха, а отнюдь не от предвкушения удовольствия. Чего-чего, а этого он никак не ожидал и не понимал своих товарищей, которые, совершая самое важное путешествие в своей жизни, не смогли устоять перед таким искушением.
— Что с тобой, дружок? — насмешливо спросил Таграйн. — Ах, это, наверно, от смущения. Видишь ли, мой дорогой Пеллимар, я уверен, что наш товарищ никогда прежде не «седлал» женщину.
Седлал женщину? Грубый образ вспыхнул в сознании Эвелина. Как могут монахи говорить о чем-то, столь священном, как любовь, в таких грязных выражениях? Это удивило и даже оскорбило его.
Он, однако, промолчал, опасаясь выставить себя дураком. Это грозило потерей уважения со стороны товарищей, а при столь долгом путешествии любая оплошность могла дорого обойтись ему.