Надписи сплетались в гирлянды, спускались, поднимались. Простое констатирование факта: Табуреткин дальше отказался говорить. 12.V.29.Или: Здесь были красноармейцы Взвода Связи.
Федя,
Вася,
Петя,
Андрюша.
Или: Здесь арка свиданийпреспокойно сплеталось с изречением в стихах:
Коль боишься поцелуя,
Так старайся не любить,
А любовь без поцелуя
Никогда не может быть.
М.
Прорывалось:
Vera Smirnoff
Опускалась сонетом:
Когда-то здесь узывчивой и нежной
Музыкою гремел блестящий зал,
Шел разговор приятный и небрежный,
И шелк шумел, и женский смех дрожал.
В саду во тьме корсажа белоснежный
Атлас к сукну камзола приникал,
И поцелуй в ночной тиши звучал,
И полн был сад дремоты безмятежной.
Здесь в сумерках ротонды глубина
Вчера двоих укрыла на ступени.
В его шинель закуталась она,
А он, смеясь, ей целовал колени.
Александр Алексеев.
Наискось другой рукой было начертано:
Перелетело на колонну:
Гваренги милое созданье,
Классический и строгий облик твой
Меня пленил невольно, и порой
Тебя воспеть приходит мне желанье.
Когда б тебя прославить возмечтал
Любезник пудренный державинского тона,
В тебе он увидал обитель мук и Аполлона.
Ал. Ал.
Пониже на полуколонне: Здесь был В.С. Чханов.
Перелетало на другую: Посоветовал бы писать на современные темы и посылать в редакции, чем писать их на стенах. Конечно, стихи писать дело хорошее, но только не на стенах.
Убегала гирлянда под окно:
Прощай, мечта, прощай. 18 июля 29 г.
Пряталась гирлянда в подоконные карнизы:
Будет осень, ты придешь и вспомнишь, то милое время, когда мы были с тобой так счастливы. 14.V.27.
Гордо выступало на простенках:
Таня, ты будешь моей женой. 14.V.27.
Здесь прождал Петров Александр. 1/1-30 г.
С глубоким интересом обходил Евгений увеселительный павильон, построенный знаменитым архитектором. Черные, синие, фиолетовые, красные надписи вызывали вокруг павильона особую атмосферу. Евгений улыбался; он был в своей стихии, ему стало жалко, что сейчас все же, несмотря на зеленую траву, зима, и что статуи стоят в дощатых футлярах. Он думал о том, сколько нежных и памятных надписей начертано на их пьедесталах.
Утром и днем появлялись письма и открытки на черном столике у зеркала в раздевальной. Столик обступали мужчины в темно-синих теплых куртках, с светло-синими воротниками и обшлагами. Женщины в серых платьях. Евгений ни от кого не ждал писем. Друзья предполагали, что он приключенствует где-нибудь в горах, любуется разноцветными вершинами.
Евгений вернулся к увеселительному павильону, вступил на мозаичный пол из серого, розового, белого мрамора и финляндского гранита, приник к замочной скважине. Увы, он ничего не увидел. В концертном зале было темно; окна были забиты досками.
Евгений обошел увеселительный павильон, наслаждаясь пропорциями.
Было девятое января, а зима все еще не наступала. Трава зеленела, и березовые почки начинали распускаться. Подо льдом у павильона видны были зеленые водоросли. День был теплый, солнечный. Природа как бы давала представление:
«Весна».
Обойдя увеселительный павильон, Евгений решил осмотреть краснокирпичное круглое, украшенное руиноподобными колоннами с интересным замочным камнем.
«По-видимому, подражание римским гробницам», – подумал Евгений.
Он взглянул на барельефы: на одном из них он увидел очертание женщины, проливающей слезы.
Затем юноша отправился к китайскому храму.
Приятно выделялась шатрообразная крыша.
Он пошел дальше и, миновав детскую площадку, наткнулся на небольшой теремок в лубочном стиле.
Он вернулся и прошел мимо второго увеселительного павильона к обелиску из серого мрамора и к голубой Камероновой галерее.
Этот уголок парка сегодня напомнил Евгению сказки Кота Мура; казалось, вот-вот выйдет кукольный князь Ириней и пойдет по своему парку.
Опять в санатории раздался звонок к обеду. В это время в саду подальше играли в снежки, поближе на скамейках шел разговор. Снежки взлетали, ударялись о спины, о воротники и разлетались. Евгений не удержался и присоединился к играющим. Часть играющих наступала, другая часть отступала. Улучив момент, переходил в наступление. Санатория способствовала превращению на некоторое время своих постояльцев в детей. Вольные забывали о своей болезни; они сытно, с правильными промежутками, ели, много спали, читали романы, играли в домино, увеселялись кинематографом, поучались лекциями. Если бы была осень, то больные лазили бы по деревьям, карабкались бы на дубы и стряхивали бы желуди, предназначая их на кофе, и отвозили бы их своим женам или мужьям в мешках домой. Но так как сейчас была зима, то они с удовольствием слушали лекции о вреде алкоголя, о физических методах лечения нервных болезней.
Как-то был приглашен ансамбль театра «Комедия»; актеры весело сыграли «Ремесло господина кюре». Зал хохотал; Евгения не очень развлекла пьеса. Загримированные актеры с чемоданчиками в руках сошли в сад и в таком виде поспешили в близлежащий клуб красноармейцев.
Евгений поражен был театральностью их выхода.
Опять ночью Евгений сидел в парикмахерской и думал, как бы ему обыграть смерть. Смерть не возникала перед ним в образе гравюры, в образе скелета с косой; он чувствовал ее в себе самом; это-то и составляло трудность; приходилось перенести игру во внутренний план, во внутренний мир.
«Насмешка убивает, – думал Евгений. – Что, если почувствовать, что смерть смешна, что, если начать острить над смертью…»
Евгений улыбнулся, розовая заря постепенно появлялась в окне.
Но Евгению не пришлось острить над смертью.
Он вспомнил «Приятное времяпрепровождение» и рассмеялся. Вора должны были повесить. На лестнице он попросил пить. Ему принесли стакан воды. Опустошив его, он как бы нечаянно уронил его. «Ах, – сказал он, – со мной наверное сегодня случится какое-нибудь несчастье, так как я никогда не разбивал стакана без того, чтобы со мной не происходило несчастья».
«Стоит ли всякой ерундой заниматься!» – подумал он. Фигура его в глазах его снова получила очарование. Среди мира игры он чувствовал себя первым игроком, игроком по природе.
Каждый день стал для Евгения интересен по-новому: то больной взбирался на декоративную башню, в то время как Евгений осматривал декоративную пирамиду; то он вместе с больными осматривал примерный совхоз с огромными неподвижными свиньями, мирными коричневыми барашками, огромным быком с кольцом в носу и опрятными коровами; то он отправлялся размышлять на настоящее лошадиное кладбище, где было похоронено 123 лошади под мраморными и гранитными плитами; там прочел эпитафию:
