— Что же ты не предупредил? — сокрушалась хозяйка. — Чем я накормлю столько гостей? Это же…
— Я же тебя предупредил, — перебил ее спокойный Корнилов. — Это не гости, это мои соратники, ученики. Никаких гостеприимностей, сюсюканий. Приехали, пострадали и уехали. Даже прощаться с ними не стоит…
— Ты сказал «пострадали»? — не поняла Аня.
Что Корнилов не оговорился, она поняла минут через пятнадцать. Аня сидела на кухне, переживая мучения ограниченной в гостеприимстве хозяйки, как вдруг с улицы до нее донесся сдавленный крик. Тут же ему ответили такие же мученические голоса. Потом все стихло. Но через пару минут нестройный хор великомучеников повторился. На этот раз Ане послышался голос Корнилова среди прочих криков, и она вышла на улицу.
Дверь в додзе была закрыта, но когда Аня подошла поближе, створки чуть приоткрылись, словно ей навстречу.
— По глотку свежего воздуха на брата, — в проеме показалась рука Корнилова, и послышался его голос. — Все, чем могу, бойцы.
Подкрадываясь, Аня поймала себя на мысли, что боится быть обнаруженной не в шутку, а всерьез. В этот момент у нее было странное ощущение, что Корнилов, который обнимал Аню, прижимал к груди ее голубенький школьный комбинезончик, и Корнилов, дававший ей строгий наказ не приближаться к додзе, были разными людьми. Это была какая-то новая супружеская игра, по правилам ей незнакомым.
Оставаться незамеченной было довольно просто, потому что людям внутри помещения было явно не до нее. Их крики с каждой минутой, с каждым Аниным шагом, меняли свою эмоциональную окраску. Когда Аня сделала последнюю остановку перед тем, как заглянуть в щелочку, в голосах уже не было ярости, негодования, возмущения. Оставалось только чистое, без примесей отчаяние.
— Тварь! Сопляк! Гусеница! — за дверью взревел Корнилов голосом едва ей знакомым.
Аня так испугалась, что заглянула внутрь, уже не таясь. Параллельно бетонному полу висели в воздухе люди в черных и белых кимоно. Так Ане показалось с первого взгляда. Но, присмотревшись, она поняла, что они стоят на одном кулаке, упертом в пол. Другая рука у каждого из них была заложена за спину. Больше половины из них уже просто лежали на животе, видимо, сдавшись.
— Выше задницу, гаденыш! — орал ее нежный супруг и бил орущих мужиков палкой по ногам и плечам.
Ей стало страшно за Корнилова: вдруг эти люди, среди которых были солидные отцы семейств и спортивные молодые парни, устроят бунт, вполне осмысленный и такой же беспощадный, как издевательства Михаила. Но они только орали, получая тумаки, и падали один за другим на пол. Один из ребят упал так, словно руку-подпорку неожиданно выбили из-под него, и разбил себе нос.
— Иди к колодцу, умойся, — приказал ему Корнилов.
Парень, зажав нос руками, выскочил прямо на Аню. Она сделала ему страшные глаза, приложила палец к губам и повела его к колодцу.
Имея водопровод, воду для готовки Корниловы брали из колодца, приписывали своей воде необыкновенные вкусовые качества и целебные свойства, хотя вода была обыкновенной, просто очень холодной.
Пока парень проливал кровь в Анину земельную собственность, она достала ведерко воды, заставила пострадавшего сесть на землю и запрокинуть голову.
— Вы с ума там все посходили? — спросила она шепотом, прикладывая ему к переносице мокрый носовой платочек.
— Все путем, хозяйка, — оскалился он довольной улыбкой. — Миша — молоток, сделает из нас бойцов, самураев, как обещал. Я ему верю…
— Но только доживут до дня победы не все.
— Ничего, нос — ерунда, спасибо…
Аня никогда не видела подобных тренировок — ни в кино, ни по телевизору. Следующим упражнением был… крик. Яростный, устрашающий ор в лицо своему противнику. Мужчины орали самозабвенно, широко открывая пасти, как самцы гиппопотамов во время ритуальных боев. Следующим заданием было сваливание партнера на колени резким рывком за отвороты кимоно, иначе говоря, за грудки. Бедолаги бились коленными чашечками о бетонный пол, вскакивали и заставляли своего партнера проделать то же самое, только еще больнее… Первой не выдержала наблюдательница Аня и ушла домой.
— Твое счастье, что ты мне не попалась, — сказал Корнилов, отказавшись от ужина и попросив только зеленого чая.
— Что это было? — спросила Аня, которая еще не могла привыкнуть к существованию таких непохожих друг на друга Корниловых.
— Обычная тренировка. Проверка своего кондзё, преодоление собственной слабости, истребление жалости к самому себе, повышение психофизического уровня, тренировка умения идти до самого конца, переносить боль, унижение и дикость человеческих отношений, поиск скрытых резервов, выращивание у себя песьей головы… Ань, я могу еще очень долго перечислять, что дает такая тренировка, хотя все это по-японски называется одним понятием — мэцкей сутеми.
— Мэцкей сутеми, — повторила Аня. — А как ты узнал, что я подсматривала?
— По окровавленному платочку, — утробным голосом произнес Михаил. — Ты подарила Кассио на память мой платочек. Ты перед сном молилась, Дездемона?
— Мне страшно, мавр…
Глава 11
— Вы путешествуете совсем налегке, красавец мой. Куда же вы? Если вам нетрудно, ответьте, пожалуйста.…
Дом резко наклонился вперед, как будто его тошнило. Пол стал ускользать из-под ног, как скейтборд. В животе стало щекотно и муторно. Хотелось закричать, но голос пропал. От ужаса Аня так широко раскрыла глаза, что проснулась. И еще долго с непониманием смотрела на стену напротив. Потом разжала руки, намертво вцепившиеся в складки простыни, облегченно выдохнула, расслабилась.
И только тогда поняла, что проспала. Впервые за время супружеской жизни не приготовила Корнилову завтрак и не помахала ему на прощание рукой.
Он же ускользнул бесшумно. Будить ее не стал, потому что вполне был в состоянии сделать все сам. И говорить с утра никакого настроения не имел.
Впрочем, так было всегда. Просто Аня считала, что ритуал есть ритуал. А чем больше ритуалов в семейной жизни, тем она стабильнее. И не обращала внимания на то, что Корнилов с утра всегда спешит. В глаза не смотрит. Отвечает односложно. Зато она его видела. А времени, отпущенного друг на друга, стало как-то катастрофически мало.
Работы у следственных органов было как обычно невпроворот. И Корнилов не уставал иронизировать по поводу ментовских сериалов, в которых на чистеньких и свободных от бумаг столах лежала одна-единственная папка с текущим делом. У Корнилова в работе одновременно было целых восемнадцать.
Утром Михаил убегал. А вечером либо задерживался допоздна, либо проводил нерегулярные тренировки. После того, как измученные ученики разъезжались, Аня еще долгое время приглядывалась к мужу, задавала ему мягкие вопросы из области психологических тестов на вменяемость. А время между тем стремительно шло к ночи. Попытки урвать для общения законные часы заканчивались тем, что засыпали они все позже и позже. И вот количество недосыпа перешло в качество. И Аня просто не слышала корниловского будильника. Или он специально так быстро придушил его трели?
Самой Ане в это утро спешить было некуда. Однако, вспомнив все, что предстояло ей днем, она почувствовала волнение, острое, как перед экзаменом.
Вчера днем ее мобильник зажужжал, как травмированный шмель и пополз к краю ванной именно тогда, когда она лежала там в пене, с закрытыми глазами, и думала о том, какая все-таки странная штука жизнь. Голос, который она услышала, заставил сесть так резко, что волна воды из ванной выплеснулась на пол.
— Аня, — сказала ей трубка из какого-то далекого далека. — Я вылетаю из Мадрида завтра. Изменились кое-какие планы. Если ты завтра свободна, то я лечу в Питер. Если нет — тогда в Москву. Ну так как?
— Да. — Аня даже закивала головой, хотя это было необязательно. — Да. В Питер. Конечно. Я смогу!
— Тогда, — Ане послышалась тень сомнения, — ты сможешь встретить меня в аэропорту? Доберешься сама?