Мика Хямяляйнен сидел на заднем сиденье в той же позе, в какой Стрелец оставил его больше часа назад. Помощник финского президента на мгновение показался ему бездушной деталью безупречного немецкого интерьера. Он повернул голову только тогда, когда Стрелец опустился рядом с ним на кожаное сиденье и аккуратно положил коробку на колени.
— Вот даже как, — в этом выражении заключался весь набор эмоций, который мог себе позволить хладнокровный финн. — Я уже начал раздражаться от того, что вы так задержались, Константин. Опасался, что еще немного и вас начнут по частям упаковывать в дипломатическую почту Секуритате.
— И что, Мика, если бы вы стали свидетелем чего-то подобного, то так бы и прошли мимо? — Стрелец с интересом посмотрел на собеседника.
— Интересы дела — превыше всего, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес финн, глядя прямо перед собой куда-то туда, где на лобовом стекле осели мелкие капли ночной росы.
— Я, конечно, понимаю интерес Финляндии на этом Совещании, но не думал, что это такая острая жизненная необходимость, — заметил Стрелец, которому было неприятно услышать, что человек, с которым они вроде как делают общее дело, готов был закрыть глаза на худшее, что могло произойти с советским дипломатом. — Мне начинает казаться, что товарищ Брежнев поторопился, пойдя на встречу президенту Кекконену.
— Ничего личного — просто бизнес, — ответил Хямяляйнен.
Финн сделал едва заметный жест рукой. Водитель, от которого Стрелец за вечер не услышал и десятка слов, мгновенно запустил двигатель, и роскошный немецкий автомобиль плавно снялся с места, направляясь из сонного лабиринта района Эйра в сторону центра города.
Хямяляйнен опустил взгляд на картонную коробку, лежавшую на коленях советского аналитика. Его светлые, почти прозрачные глаза хищно сузились.
— Это она? — тихо спросил финн. — Та самая пленочка?
— Она, — советник слегка похлопал ладонью по картону. — Генерал оказался на редкость прагматичным и дальновидным человеком.
— И какова цена этого прогматизма? — Хямяляйнен приподнял бровь. — Бухарест не разбрасывается подобными козырями даром. Румыны слишком себе на уме.
— Цена приемлемая, Мика. Но поскольку счет выставлен Советскому Союзу, то мы не станем его обсуждать здесь, — продолжал Стрелец. — В чем я вас, совершенно точно, могу заверить, румыны не намерены играть в игры с записью.
— И вы поверили генералу на слово? Вот уж не думал, — ответил финн. — На нем же клейма негде ставить.
— Отчего же на слово? У меня есть твердые гарантии, — усмехнулся советник.
Хямяляйнен молчал несколько минут, пока «Мерседес» быстро шел по пустынным, наполненным ночным светом улицам Хельсинки.
— Блестящая комбинация, Константин, — наконец произнес финн, и в его голосе впервые прорезались едва заметные нотки уважения. — Вы ликвидировали угрозу шантажа и умиротворили румын. И все это за одну ночь. Генсек Брежнев будет доволен. Президент Кекконен будет доволен. Хельсинкский процесс спасен. Я в вас не ошибся, советник.
— Хотелось бы, чтобы я не ошибся в вас, — заметил Стрелец. — Да, кстати, ваш экземпляр, пожалуйста.
Ему смертельно хотелось спать. Вторые сутки практически без отдыха. С учетом ежедневных нагрузок это было слишком. Но выбирать не приходилось. Рано утром его ждет Громыко. Вот теперь Стрельцу было с чем идти к «Мистеру Нет». Советник с удовольствием подумал о том, как расскажет Кузнецову про свое знакомство с генералом. Уж кто-кто, а Игорь Прокопьевич оценит это ночное рандеву по достоинству.
— Мика, если я вдруг задремлю, не пропустите мой отель, — с иронией в голосе заметил советский дипломат.
* * *
Июль 1973 года. Восточный Берлин/Западный Берлин
Остбанхоф — Берлинский вокзал — произвел на Никифоровых неизгладимое впечатление. Все было другим: перрон, арочный дебаркадер, надписи, фонари, само здание, люди. Платформы патрулировались вооруженными сотрудниками транспортной полиции ГДР и агентами Штази, которые тщательно отслеживали перемещения пассажиров, особенно иностранцев.
«В Москве такого не было», — подумала взволнованная Анюта.
Едва Михаил Егорович помог жене спуститься на перрон, как из вокзальной толпы к ним поспешили две фигуры.
— Михаил Егорович! Анна Матвеевна! Рады приветствовать вас на немецкой земле! Надеюсь, доехали хорошо? — подтянутый мужчина лет сорока пяти в строгом костюме-тройке, несмотря на жару, протянул руку Никифорову. — Первый секретарь советского посольства в ГДР, Соколов Алексей Алексеевич. А это товарищ майор Богданович из военной комендатуры. Он доставит вас в Западный Берлин.
Стоявший чуть позади офицер козырнул. По его круглому лицу было видно, что майор рад гостям.
— Здравия желаю, товарищ советник-посланник. Машина комендатуры ждет у бокового выхода. Пройдемте, здесь недалеко. Солдаты займутся вашим багажом.
— Спасибо, — Никифоров благодарно кивал, крепко пожимая руки встречающим.
Вопреки собственным опасениям, он чувствовал себя достаточно уверенно. На первый взгляд заграница оказалась совсем не такой страшной, как виделось из Куйбышева. Никифорову хотелось улыбаться без всякой на то причины. Единственное, что слегка портило впечатление, — это обилие солдат с автоматами наперевес.
Их внушительный багаж — четыре тяжеленных кожаных чемодана с зимними вещами, книгами и сувенирами для новых коллег — уже грузили в багажник армейской «Волги»-универсала.
— Жаль, что не можем познакомиться поближе, — разливался приученный к подобным процедурам Соколов, но вам следует торопиться, чтобы не опоздать на пересадку.
Когда вещи были погружены, а Никифоровы заняли свои места на заднем сиденье, «Волга» тронулась с места. Анюта еще не знала, что все самое интересное ждет ее впереди.
— Едем на Фридрихштрассе, — негромко скомандовал майор водителю-солдату, усаживаясь на переднее сиденье. — Документы приготовьте, Михаил Егорович. На той стороне у западников сейчас усиление, досматривают строго.
Анюта прильнула к стеклу. Дорога до КПП заняла не больше двадцати минут, и она не составила себе никакого законченного мнения по поводу города. Единственное, что произвело на молодую женщину сильное впечатление, это явные следы Второй мировой войны и довольно сильно закопченные фасады домов. Она сначала решила, что это тоже от войны, но майор Богданович любезно объяснил, что немцы даже в столице до сих пор топят углем.
Никифоров расспрашивал Богдановича о том, как здесь все организовано. Одно дело — читать и слышать, другое — увидеть собственными глазами. «Волга» свернула на Фридрихштрассе, скорость упала. Взгляд пассажиров уперся в Стену. Анюта сначала не поняла. В ее восприятии стена посреди города выглядела полнейшим абсурдом, но говорить вслух ничего не стала, стараясь запомнить свои ощущения.
Берлинская стена! До этого дня она видела ее лишь на нечетких снимках в газете «Правда» и в кадрах программы «Время». Но реальность обошла все ожидания. Она показалась ей неуместной, лишенной человеческого тепла и смысла. Анюта представила, как бы это выглядело, если бы нечто подобное поместили в их с Мишей квартиру. Она вздрогнула от ощущения абсурда происходящего.
Автомобиль комендатуры медленно въехал в узкий бетонный коридор контрольно-пропускного пункта. Вокруг пахло выхлопными газами, гарью и каким-то специфическим, химическим запахом дезинфекции.
Анюта почувствовала, как к горлу подкатывает волна паники. Как будто ничего особенного: восточногерманские пограничники с отстраненными лицами проверяли документы у водителей. Но почему-то ее испугали огромные овчарки, готовые сорваться, учуяв перебежчика. Так ей объяснил майор Богданович.
— Миша… — Анюта схватила мужа за руку, ее пальцы мелко дрожали. — Зачем это? Почему они так… друг от друга? Здесь же люди жили. Почему окна тех домов заложены кирпичом?
Михаил Егорович крепче сжал холодную ладонь жены. Он посмотрел на пятиэтажное здание, стоявшее вплотную к границе, оконные проемы в котором действительно были грубо замурованы серым цементом поверх кирпичной кладки, чтобы никто не мог выпрыгнуть на тротуар на той стороне.