— Не то чтобы уверен, но считаю подобное развитие событий весьма вероятным, — Стрелец высказал мучившее его сомнение.
— Молчат пока, даже если и в курсе…
— И все-таки, если бы вы поставили себя на место неизвестного отправителя, кому еще? — советник посмотрел на собеседника.
— Ну, если только на всякий случай, для гарантии… Я бы отправил немцам. Этим непременно. Совершенно точно — французам. И все, пожалуй.
— А британцам?
— Вряд ли. Они со Штатами одной рукой умываются. А американцы ведут себя так, словно ни сном ни духом.
— Согласен. А что вы думаете по поводу Кекконена? — в голове дипломата появилась идея.
— Ну, ему-то совершенно точно не с руки срывать собственный триумф. Кто-кто, а Кекконен, даже если у него под собственным задом лежит та самая запись, будет последним — никогда не признается.
— Ситуация… — заметил советник. — Иван Алексеевич, а у вас нет выхода на доверенных лиц президента Финляндии?
— Даже не знаю, что вам ответить. Я бы на данный момент не решился задавать подобный вопрос. Кстати, — полковник протянул советнику свой экземпляр «Синей книги», — Константин Иванович, как думаете, неужели наши пойдут на принцип консенсуса?
— Вы имеете в виду инициативу малых стран? Уверен, регламент согласован заранее. Так что насчет этой брошюрки я бы не беспокоился. Логика подсказывает: сегодня она будет принята.
— Да, с «малыми странами», как вы говорите, вышел конфуз. Чаушеску все-таки удалось добиться права голоса для каждого правительства, независимо от принадлежности к тому или другому блоку, — произнес полковник.
— Иван Алексеевич, по-другому не могло быть. Западноевропейские страны никогда бы не делегировали свои голоса Соединенным Штатам. Страны СЭВ, за небольшим исключением — я имею ввиду Румынию — могли. Если надавить, так и Румыния никуда бы не делась. А как бы это выглядело в процессе? Как учитывать их мнение, если они от него отказались добровольно? А как голосовать, если капиталистических стран за столом переговоров и так больше, чем социалистических?
— Константин Иванович, не думаете же вы, что капиталисты проголосуют за снос Стены? — Морозов даже привстал.
— А почему бы и нет⁈ Она им как бельмо в глазу. И что тогда делать: прощай окончательное урегулирование итогов Второй мировой в Европе еще на тридцать лет? Или здравствуй, Третья? — Стрелец посмотрел на полковника. — У меня такое впечатление, что при всем богатстве выбора — выбирать особо не из чего.
— Вот как вы смотрите на это мероприятие… — заметил полковник.
— Скажу вам так, Иван Алексеевич, было бы из чего выбирать, мы бы с вами сейчас здесь не сидели. Возможно, наши пути никогда бы и не пересеклись. И Кекконену оставалось бы только мечтать о договоре с Европейским экономическим сообществом. Просто двигаться дальше, не разрешив накопившиеся за десятилетия холодной войны противоречия, стало невозможно. Вот и вся подоплека.
— И что, этот двуличный жулик Чаушеску получит право вето наравне с Советским Союзом? — не хотел соглашаться Морозов.
— Получит. И Кипр получит, и Мальта, — утвердительно кивнул головой Стрелец.
— Может, еще и Люксембург? Сколько там — сто человек живет?
— И Ватикан, и Сан-Марино. А в Люксембурге, кстати, население триста пятьдесят тысяч.
— Ну да! А в Советском Союзе — двести пятьдесят миллионов. Странная какая-то уравниловка получается, — проворчал Морозов.
— Колхоз — дело добровольное. А если серьезно… Получается, что с каждым, даже самым карликовым государством надо работать, находить компромисс и перетягивать на свою сторону. Вот почему я просил министра и к вашему ведомству обращаюсь не ограничивать международные контакты наших дипломатов. О, смотрите — на овца и зверь бежит! Гастон Торн — министр иностранных дел Люксембурга. Мастерски использует статус своей маленькой страны, которую никто не воспринимает как военную угрозу. Позволяет себе говорить то, чего большим никак нельзя из соображений политкорректности.
* * *
Июль 1973 года. Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет
Президент Никсон налегал на виски. Киссинджеру это не нравилось, но выбирать не приходилось. Наблюдая за шефом, «хитрый Генри» прикидывал, сможет ли тот удержаться в своем кресле до назначения советника по национальной безопасности на должность госсекретаря Соединенных Штатов. Песенка Никсона была спета, в то время как перед Киссинджером открывалась блестящая политическая карьера. В этом мастер челночной дипломатии больше не сомневался.
Советник по национальной безопасности не мечтал о президентской карьере — куда больше его привлекала перспектива кукловода на авансцене мировой политики. Президенты лишь фиксировали достигнутые договоренности, а людей, которые создавали возможности для достижения компромисса, не всегда даже знали в лицо. На данный момент он не знал игрока, равного самому себе.
Ах, какое это сладостное ощущение, когда, пользуясь своими личными преимуществами — такими как способность понимать самую суть происходящих процессов, умение просчитывать на многие десятилетия вперед, хитрость и коварство, находчивость и твердость, — достигаешь результатов, которые всем казались невозможными! За этот внутренний драйв, за адреналин интеллектуала, играющего человеческими судьбами на гигантской шахматной доске под названием «Планета Земля», Киссинджер готов был отдать все и немного больше.
— Европа становится обузой, — заметил он, обращаясь к президенту.
— Что ты хочешь сказать? — Никсон посмотрел на советника.
— Я хочу сказать, что эти полевевшие от собственной смелости деятели слишком дорого стоят Штатам, а толку от них все меньше и меньше. Торговый баланс не в нашу пользу… И легче мартышку научить писать, нежели заставить их покупать наши товары. Бюджет НАТО лежит на плечах Америки. Сейчас вон в Хельсинки с русскими целуются.
— Генри, ты же сам договаривался с Громыко, или нет? — задал резонный вопрос Никсон.
— Договаривался, — после небольшой паузы ответил Киссинджер. — Так я от лица Америки с ним договаривался… А эти кто такие?
Никсон вспомнил, как в сорок седьмом году, будучи молодым конгрессменом, проникся сочувствием к разоренной войной Европе. Тридцатичетырехлетний политик в составе группы из девятнадцати конгрессменов отправился в масштабное турне по разрушенным европейским городам. Американцы оценивали общие потери, дефицит продовольствия, жилья, угля, медикаментов и общий масштаб гуманитарного и экономического кризиса.
Тогда он был до глубины души потрясен увиденным: голодом и крайней нищетой. До поездки конгрессмен пребывал в наивной уверенности, что так больше просто не бывает. Перспективный Никсон пришел к убеждению, что США необходимо в срочном порядке запускать программу экономической помощи Европе. Без Америки, заявил он в своем выступлении в конце октября сорок седьмого года, «сотни тысяч людей умрут от голода, а власть захватят коммунисты». Именно собранные им данные легли в основу итогового доклада комитета, доказавшего необходимость запуска «Плана Маршалла».
Европейский опыт превратил молодого конгрессмена в ярого сторонника американского участия в делах Европейского континента. Он настолько активно продвигал «План Маршалла» в Конгрессе, что заработал репутацию эксперта по международным делам. Впоследствии это открыло Никсону путь к креслу вице-президента при Дуайте Эйзенхауэре, а затем и к президентству.
Но сегодня все было не так. Из бедной родственницы за тридцать послевоенных лет Европа превратилась в серьезного экономического конкурента, а стремление ее лидеров к единству грозило навсегда подорвать гегемонию Соединенных Штатов. Пропасть между стремлением одних к доминированию, а вторых — к самостоятельности неуклонно росла.
— Генри, что ты там бормочешь? — сердито спросил Никсон.
— Я говорю, что одно дело, когда договариваются две сверхдержавы, а другое дело, когда под ногами крутятся мыши! Европейское единство противоречит национальным интересам США. Это — исторический факт!