Литмир - Электронная Библиотека

— Приехали, товарищ Басов.

* * *

Июль 1973 года. Вашингтон, Белый дом, Западное крыло. Кабинет советника по национальной безопасности

Генри Киссинджер стоял у высокого окна своего углового кабинета в Западном крыле Белого дома, спиной к массивному письменному столу, заваленному шифровками со всех концов света. За стеклом, в густой утренней дымке, тихо шелестел Розовый сад.

Уотергейтский скандал, точно гигантский спрут, с каждым днем сжимал щупальца на горле администрации президента Никсона. Сенатский комитет под руководством Эрвина копал глубоко, пресса заходилась от ярости, а предатель Джон Дин уже начал давать показания. Пока слово бывшего советника Белого дома против слова президента, но опытный Киссинджер чувствовал: этим дело не кончится. Хуже всего было то, что сенатор-демократ Сэм Эрвин, который изображал из себя «простого деревенского юриста», добился трансляции заседаний комиссии по телевидению. «Хитрый Генри» пребывал в полнейшей уверенности: это конец, пришло время выходить на запасной аэродром.

Никсон был взвинчен, параноидально подозрителен и часами просиживал за закрытыми дверьми, глуша стресс огромными дозами виски. В такой обстановке Белый дом напоминал пороховой погреб, в котором не хватало лишь одной искры, чтобы разнести в щепки не просто администрацию, а всю вертикаль исполнительной власти США.

И роль этой искры могла выполнить злосчастная пленка, которую только что доставили из Западной Германии.

Киссинджер обернулся, его взгляд упал на тонкую папку с грифом «Top Secret / Sensitive», которую полчаса назад принесла его персональный секретарь Виктория Кристенсен. Советник по национальной безопасности с выражением брезгливого отвращения на лице рассматривал фотографии Джека Зински, сделанные парнями генерала Вольфа. Судя по тому, что видел Киссинджер, работать восточные немцы умели быстро и эффективно.

Судьба спятившего агента совершенно не интересовала будущего госсекретаря Соединенных Штатов, говнюк получил по заслугам. «Хотя было бы лучше, если бы он исчез совсем, — подумал рациональный Генри. — От этих динозавров времен Даллеса одни только проблемы. Ковбои недоделанные!»

Здесь великий политический комбинатор был не прав. Старая школа на то и была старой школой, что неизменно чтила традиции и правила американской разведки. Такие как Зински или Худ отношения к ней не имели. Но Киссинджеру надо было спустить пар, в противном случае он и сам мог наделать опрометчивых шагов.

В шпионских играх Холодной войны существовало незыблемое правило — принцип «правдоподобного отрицания». Агент мог провалиться, его могли поймать с поличным, но руководство всегда должно было иметь возможность заявить: «Мы понятия не имеем, кто этот человек, это его личная инициатива». Худ и его дружок растоптали эту норму. Вопрос только в том: добровольно или под влиянием химии агент Зински дал свои показания.

С самого начала Генри Киссинджер более чем скептически относился к идее Общеевропейского совещания, видел его бессмысленным и бесполезным, но и проигнорировать не мог. Неучастие США в мероприятии грозило ослабить НАТО, союз между США и Западной Европой и дать русским опасную иллюзию того, что они могут влиять на судьбу континента. Это в планы великого политического комбинатора никак не входило.

Возиться с пресловутой Третьей корзиной ему с самого начала не особенно хотелось, для этого Генри был достаточно циничным человеком, но гуманитарные вопросы оставались единственным рычагом, за который можно было потягать Советский Союз, если уж встреча в Хельсинки все-таки состоится. И вот теперь эта чертова пленка с признанием о нападении на квартиру советского дипломата в Бонне по приказу резидента Худа. Ко всему прочему, потерпевший оказался еще и зятем замминистра иностранных дел СССР. Киссинджер знал, что в брежневской культуре советского политического руководства к семьям относились бережно. Администрация Никсона оказалась в дерьме по самые брови.

Если русские или восточные немцы сольют эти пленки в прессу, случится термоядерный взрыв. На фоне Уотергейта официальное, документально подтвержденное обвинение ЦРУ в вооруженном налете в столице ФРГ станет для Никсона концом. Демократы в Сенате сожрут президента за три дня. А игры Киссинджера с Китаем, построенные на противоречиях между КНР и СССР, потеряют не только смысл, но и динамику, внешняя политика США окажется парализованной на десятилетие.

«Где же этот „Мистер Нет“? Почему он не звонит?» — Киссинджер посмотрел на часы, пытаясь сообразить, сколько сейчас в Москве. Он чувствовал, что ожидание напрасно, а первый шаг, как бы не ломало, придется сделать самому. Но для звонка нужен был другой повод. Какой-нибудь протокольный, абсолютно естественный предлог, который позволит начать разговор на уровне глав внешнеполитических ведомств, — Киссинджер уже видел себя в кресле госсекретаря, — в процессе которого можно будет плавно, как бы между прочим, перейти к главному — к боннскому инциденту и условиям политического торга.

Советник по национальной безопасности взял ручку, пододвинул к себе чистый блокнот с тисненым гербом Белого дома и начал выстраивать логическую матрицу предстоящих телефонных переговоров. Шахматная партия такого уровня требовала просчета на десять ходов вперед. Он разделил лист на три сектора, набрасывая варианты возможных предлогов.

'Вариант первый: Ближневосточный кризис.

Суть: Запросить актуальную позицию Кремля по возобновившимся перестрелкам в районе Суэцкого канала между Египтом и Израилем.

Плюсы: Тема горячая, всегда в повестке дня, идеально подходит для уровня Киссинджера.

Минусы: Слишком прозрачно'.

«Громыко сразу поймет, что Суэц — это лишь дымовая завеса, поскольку реального обострения, требующего ночного звонка, там сейчас нет, — Киссинджер невысоко оценил идею. — Советский министр вежливо выслушает, отделается дежурными фразами и закроет тему, оставив меня ни с чем».

'Вариант второй: Процедурный регламент Хельсинки.

Суть: Обсудить очередность выступлений глав делегаций в первый день саммита, под предлогом оптимизации рабочего расписания.

Плюсы: Напрямую связано с текущей географией события.

Минусы: Слишком мелко'.

Вопросами регламента и очередности речей занимаются клерки протокольного отдела посольств или, максимум, первые секретари. Если советник по национальной безопасности США лично звонит министру иностранных дел СССР, чтобы обсудить, кто выступает третьим, а кто четвертым — это свидетельство скрытой истерики. «Громыко будет смеяться мне в лицо!» — с досадой признался себе Генри.

'Вариант третий: Протокол безопасности SUPO, логистический хаос и угроза теракта.

Суть: Выразить официальную обеспокоенность Вашингтона перегруженностью Хельсинки. Город принял тридцать пять делегаций, мест в отелях не хватает, половину дипломатов расселяют на теплоходах в порту. Финская полиция безопасности работает на пределе возможностей. Мы располагаем сведениями об активизации левых радикалов… Предложить скоординировать усилия: Секретной службы США и Девятого управления КГБ для охраны ключевых точек, включая отель Marski, где расположилась советская рабочая группа.

Плюсы: Идеально. Тема безопасности делегаций — это легитимный повод для беспокойства на высшем уровне'.

«А главное — этот предлог тематически, ментально связан со шпионской деятельностью, оружием и насилием, — подумал советник по национальной безопасности. — Это безупречный мостик, позволяющий заявить: 'Кстати, о безопасности и безумных радикалах… В Бонне тут произошел один дикий случай с нашим бывшим сотрудником…»

Киссинджер с удовольствием обвел третий вариант красным маркером. Повод был найден. Теперь требовалось разработать стратегию политического торга — архитектуру обмена компромиссами.

Он прекрасно знал, чего хочет Кремль. Леонид Брежнев инициировал Хельсинкское совещание ради одной-единственной цели — юридического закрепления и признания Западом послевоенных границ в Европе. Так называемая Первая корзина переговоров. Для СССР и особенно для ГДР Эриха Хонеккера это была гарантия исторического выживания: признание незыблемости границ по Одеру — Нейсе и разделения Германии.

12
{"b":"982948","o":1}