Работали быстро. Ошибок было мало. В основном всплывали вопросы, на которые заранее никто не дал ответа. Именно они и интересовали меня больше всего.
— С обычными гражданскими вы разберётесь, — Говорил я бойцам, после того как мы закончили очередное упражнение. — Теперь представьте, что человек прекрасно понимает, кто вы и зачем пришли, но уверен, что тронуть его не посмеют. Будет лезть между вами, хватать за руки, требовать объяснений. На нём ни автомата, ни формы. И времени на разговор у вас нет.
Тогда это ещё выглядело просто одной из возможных вводных. Через два дня выяснилось, насколько близко я попал.
Горин ждал меня в кабинете после возвращения с аэродрома. На столе лежали новые фотографии. Я снял куртку, налил воды и подошёл ближе. Первого человека узнал сразу. Потом второго, третьего, четвертого… Стакан поставил, так и не отпив.
На снимках были те самые люди, которые в прошлой жизни любили рассказывать про мир, переговоры и спасение солдат. Появлялись перед камерами, давали интервью, ездили к полевым командирам. Называли себя правозащитниками, посредниками, независимыми журналистами.
Я помнил их лица гораздо лучше, чем хотел бы. Помнил обращения к окружённым подразделениям. Обещания, что достаточно сложить оружие — и молодых ребят отправят домой. Гарантии безопасности, произнесённые уверенными голосами. А потом семьи собирали деньги, продавали квартиры, искали посредников. Кого-то удавалось выкупить. Кто-то годами оставался в плену. Кто-то домой уже не возвращался.
Разумеется, эти люди потом объясняли, что сделали всё возможное. Что обстановка изменилась. Что командир, давший слово, не сумел повлиять на другого командира. Только солдат от этого живыми не становились. Горин наблюдал за мной.
— Знакомые лица?
Я сел.
— По телевизору видел. Достаточно часто, чтобы запомнить.
Больше объяснять не стал. Он придвинул фотографии. Все четверо жили в доме Исаева. Не приезжали на короткую встречу и не снимали материал возле ворот. Именно жили. Пользовались гостевыми комнатами, ели вместе с хозяином, свободно перемещались по двору. Двое периодически уезжали, потом возвращались. По словам Горина, материалы передал Понамаренко, а сделать снимки сумела группа глубинной разведки ГРУ, работающая в том районе скрытно по нашему запросу.
Вот теперь задача становилась значительно сложнее. Полевой командир находился в жилом селении, среди своих людей и соседей. А в его доме разместилась компания, чьё присутствие могло превратить несколько минут работы в большой скандал ещё до того, как мы добрались бы до вертолёта.
Горин разложил рядом справки. По одному из «правозащитников» имелись показания освобождённых военнослужащих. Тот лично убеждал их командира принять условия сдачи. Обещал присутствовать при передаче российской стороне. После разоружения людей увезли в другое место, где начались побои и требования выкупа.
По журналисту сведения были другими. Он снимал пленных, записывал обращения к родственникам, передавал материалы посредникам. В одном случае присутствовал при обсуждении суммы.
Пока никакого криминала официально им предъявить не могли, часть общества их поддерживало и даже считало героями, вот только я жил уже не первую жизнь, и помнил то, что ещё только должно было произойти. Помнил, но как сказать людям о том, что будет? Как доказать свои слова? Об этом знал только я, и предъявить людям воспоминания о будущих событиях я не мог. Да чего там говорить, я даже предотвратить их толком не мог, потому что смутно помнил даты терактов, взрывов и диверсий. Не интересовался я этим тогда, старался не смотреть телевизор, чтобы спокойнее жилось. Названия городов и мест помню, а вот даже в годах путаются… Только одну дату я помнил точно и уверено, ту, после которой погибли дети, но до неё было ещё далеко. Так что этих «правозащитников» я знал хорошо, и позволять им снова распоряжаться чужими жизнями под прикрытием красивых слов не собирался.
— Проверь, когда они приехали и сколько собираются оставаться, — сказал я Горину. — Нужны нормальные фотографии каждого, чтобы бойцы знали их в лицо. И передай Пономаренко: сведения о людях, живущих в доме, должны были попасть к нам сразу. Это напрямую влияет на задачу.
Горин собрал бумаги, но уходить не спешил.
— Да. Не спокойные персонажи, что с ними делать будем?
Я посмотрел на фотографии.
— Сначала выясним, что по ним есть сейчас. А готовиться будем с учётом того, что они там находятся и могут вмешаться.
Вечером собрал командиров. Равиль прочитал справки последним. Положил листы перед собой и посмотрел на меня. Похоже, вспомнил недавнюю вводную. Гриша узнал одного из мужчин. Видел по телевизору выступление, в котором тот рассказывал о жестокости армии и необходимости переговоров. Несколько минут друг молчал, потом попросил ещё раз показать показания освобождённого.
Али интересовался другим: где именно размещаются гости и насколько постоянно находятся рядом с Исаевым. Богдан сразу подумал о том, что они могут начать мешать. Кричать, хвататься за бойцов, пытаться закрыть хозяина собой. Вопрос был неприятный, но неизбежный. Я дал всем ознакомиться с материалами, затем убрал фотографии в сторону.
— Мы идём за Исаевым. Это остаётся основной задачей. Никто из присутствующих в доме не получает неприкосновенности только потому, что у него удостоверение журналиста или он называет себя правозащитником. Но и отдельную расправу устраивать не будем. Пока не мешают — занимаются ими ровно настолько, насколько нужно для нашей безопасности. Попытаются сорвать захват, предупредить охрану или полезут к оружию — действуем по обстановке. Уговаривать их и доказывать, какие мы хорошие люди, времени не будет.
Гриша медленно кивнул. Никто не стал задавать лишних вопросов. Все понимали, в каком месте начинается действительное сопротивление и чем оно отличается от испуга.
Для себя я решил жёстче. Если эти люди попытаются помешать, церемониться с ними не стану. Я слишком хорошо помнил молодых парней, которых под их гарантии оставляли без оружия, а потом отдавали в руки бандитов. Рисковать своими ради благополучия людей, жрущих за одним столом с Исаевым, я не собирался. Но бойцам мои личные счёты знать было незачем. Им требовались ясная задача и понятные пределы действий.
Пономаренко выслушал меня без особого удовольствия. Сказал, что присутствие гостей известно, но их роль ещё уточняется. Попросил учитывать возможный резонанс. Я посмотрел на лежавший передо мной снимок.
— Я его учитываю. Поэтому и разговариваю с вами сейчас, пока мы ещё на базе. Если они находятся в одном доме с Исаевым, группа неизбежно с ними столкнётся. Нам нужно понимать, чего вы от нас ждёте в случае их вмешательства. Притвориться, что этих людей там нет, не получится.
Он некоторое время молчал, потом сказал, что передаст дополнительные материалы через Горина. Разрешения расширить задачу нам не дали. Требования любой ценой оберегать гостей Исаева тоже не последовало. Пономаренко подтвердил, что приоритетом остаётся сам командир, и обещал уточнить остальное до окончательного решения о выходе. Меня это пока устраивало. Спорить было бессмысленно. Важнее, что наличие посторонних теперь официально учитывалось в подготовке.
На следующих занятиях Равиль изменил обстановку внутри условного дома. Появились гости хозяина. У одного висела на шее камера. Другой пытался разговаривать, третий требовал назвать фамилии. Ничего сложного в исполнении этих ролей не было, зато группа получила возможность заранее разобраться с тем, что ещё недавно отсутствовало в материалах.
Работали так же спокойно и быстро.
После упражнения Белов заметил, что один из изображавших журналистов слишком увлёкся и едва не получил по-настоящему. Тот потёр плечо, признал, что перестарался, и в следующий раз вёл себя разумнее. Гриша только усмехнулся.
К концу второй недели общая картина стала значительно яснее. Исаев оставался в селении. Гости тоже не собирались уезжать. Численность постоянно находившихся возле него людей уточнили, хотя считать её неизменной никто не брался. Пленных в селении по-прежнему не было. Дополнительная проверка новых сведений не дала.