— Ваше сиятельство… Только что звонили из клиники Брусницкого.
Сергей замер. Дмитрий выпрямился.
— Князь скончался десять минут назад.
В комнате повисла давящая тишина. Слышно было только, как в камине потрескивают поленья.
Дмитрий не почувствовал ни скорби, ни боли утраты, но почувствовал как запустился невидимый секундомер. Обратный отсчет пошел. Завещание огласят через два дня.
— Выйдите, — приказал он секретарю и начальнику охраны.
Когда за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, Сергей рухнул в кресло, обхватив голову трясущимися руками.
— Все. Нам конец. Если этот ублюдок появится у нотариуса…
— Не появится, — стальным тоном произнес Дмитрий. Он подошел к огромной карте империи, висящей на стене. — Слушай меня внимательно. Рощин не должен попасть в Москву до оглашения завещания. Ты же помнишь старое правило вступления в наследство?
Сергей поднял голову и понимающе посмотрел на брата.
— Точно… Если он не появляется на оглашении завещания, назначается временный глава рода, а само завещание можно будет оспаривать в суде, а там он не выиграет… Мы его размажем! Гениально! Но… — он вдруг помрачнел, — но это правило старое…
— Это традиция, Сергей, — строго напомнил ему брат. — Традиция, ставшая законом. Да, про нее часто забывают, но мы ее озвучим.
Он провел холеным пальцем по линиям дорог, соединяющим города.
— Мы не будем искать его в Рязани. Это глупо, долго и привлекает внимание. Мы перекроем дороги. Поднимай всех наших людей в «Госэкспрессе». Дай неофициальные щедрые запросы на все частные караванные службы. Рязань, Коломна, Владимир, Тула. Каждый маршрут, каждый автобус, каждый грузовик надо просеять через мелкое сито.
— А если он все равно пройдет? — Сергей поднял на него красные, воспаленные глаза. — Если он проскользнет, как проскользнул из особняка?
Дмитрий холодно улыбнулся.
— Тогда он умрет уже здесь. На подступах к Москве. На глазах у всех, но так, что никто в империи не докажет нашу причастность. Я подготовлю ему встречу, которую он не переживет.
Глава 18
Неделя в конспиративной рязанской квартире тянулась невыносимо медленно, особенно по сравнению с Туманом, но нервы все равно были натянуты до предела. Мы старались не подходить к окнам без крайней нужды, шторы держали плотно задернутыми даже днем. Мобильные телефоны лежали разобранные, без батарей и сим-карт, в самом дальнем ящике кухонного стола. Связь с внешним миром поддерживалась только через старый аппарат, и то исключительно по необходимости.
Я чувствовал себя зверем, запертым в тесной железной клетке. И все больше вспоминал свою прошлую жизнь: жизнь дальнобойщика, в которой была трасса, гул мощного дизеля и меняющиеся пейзажи за лобовым стеклом. У Койота, чьи воспоминания теперь намертво сплелись с моими, жизнь ассоциировалась с опасностью и пронизывающим холодом Тумана. А здесь не было ни того ни другого. Только давящее ожидание.
Еду приносил человек Борова. Тот самый неприметный водитель, что забрал нас со склада Гильдии. Он стучал условно, после чего оставлял пакеты у двери и уходил. В пакетах лежал нехитрый набор продуктов, новые бинты, антисептики и обезболивающее. Один раз он принес свежие газеты и пузатую бутылку хорошего армянского коньяка.
— Сергей Сергеич велел передать от нервов, — коротко сообщил он из-за двери, но когда я открыл ее, нашего «курьера» уже не было.
Коньяк мы так и не открыли. Было откровенно не до того: алкоголь притупляет реакцию, а в нашем положении это роскошь, за которую можно расплатиться жизнью.
Мое тело и так расплачивалось за все недавние подвиги. Рана в боку, оставленная ножом Милы, которая, как я думал, уже окончательно затянулась, теперь заживала очень медленно. Туманная регенерация помогала в Тумане, но вне его она не работала. Стоило сделать резкое движение, наклониться или слишком глубоко вдохнуть, — бок тут же отзывался тупой, тянущей болью.
Я пытался разминаться, чтобы не закостенеть окончательно: делал осторожные наклоны, повороты, пробовал отжиматься от скрипучего пола. На третьем приседании понял, что старик Федосеич был абсолютно прав в своих прогнозах, и, стиснув зубы, тяжело опустился обратно на стул.
По словам Алены, можно было ускорить заживление с помощью магии, но для этого нужен опытный целитель. Учитывая, что мы сейчас скрывались, найти его было проблематично.
Система тоже не радовала, сухо констатируя факты.
Здоровье: 76%
Состояние: удовлетворительное
Туманная регенерация: не активна
Рекомендация: полный покой, регулярная перевязка, избегать физических нагрузок
— Покой, — горько пробормотал я, глядя на полупрозрачные строчки. — Как будто сейчас у меня его нет… Толку-то.
Алена услышала мое ворчание и строго посмотрела с другого конца кухни.
— Не переживай, Миша, все заживет. Как только будет возможность, дадим посмотреть тебя нормальному целителю.
— Да я не переживаю, — улыбнулся ей.
Она покачала головой, но в ее покрасневших от недосыпа глазах мелькнула улыбка.
Эта улыбка стоила очень многого. Еще недавно она сидела в малом флигеле отцовского особняка, испуганная, окруженная враждебной охраной и да, братьями, которые пытались сломать ее окончательно. Теперь же сидела на обшарпанной кухне, одетая в чужую мешковатую одежду, с фальшивыми документами в кармане, рядом с «полумертвым» братом-бастардом и Туманной рысью, притворяющейся собакой. И была счастлива.
Мара тоже страдала, но не как в последние дни в Москве, где мегаполис высасывал из нее силы и ей было совсем скверно. В Рязани стало чуть легче. Видимо, недавний путь через Туман, да и вообще географическая близость к его границе, давала ей хоть какую-то магическую подпитку. Она снова могла подолгу удерживать собачий облик, но в закрытой квартире чаще находилась в своем истинном облике Туманной рыси с потрясающе красивой пятнистой шерстью, мощными лапами и пронзительными зелеными глазами.
— Все же, на мой взгляд, это опасно, — тревожно сказала Алена в первый вечер, с опаской косясь на растянувшуюся на ковре хищницу. — А если кто-то войдет?
— Если кто-то войдет сюда без нашего приглашения, поверь, внешний вид Мары будет последним, что его успеет взволновать, — мрачно ответил я, проверяя ход затвора на пистолете.
Рысь, услышав свое имя, довольно фыркнула, выпустив из ноздрей струйку белесого пара.
«Мара защитит своих», — пронеслось в моей голове ее уверенное заявление.
«Я в тебе не сомневаюсь, охотница».
«Но этот камень мертвый, — пожаловалась она, проведя когтями по выцветшему линолеуму. — Здесь воздух сухой и тяжелый. Люди вокруг пахнут пылью и железом. Мара хочет в лес».
«Придется потерпеть. Мы все сейчас заперты».
Вечерами, когда серая рязанская хмарь за окном сменялась непроглядной чернотой, мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Сначала говорили на отвлеченные темы, стараясь не затрагивать тему братьев и лежащего в больнице отца. О мерзкой погоде и о том, как Мара полчаса пыталась разобраться с устройством электрического чайника и в результате заявила мне, что это «маленький, трусливый железный зверь, который кипятит воду от собственной злости».
Но разговоры все чаще скатывались в прошлое. О жизни в доме Волконских. Алена рассказывала об этом ровным, тихим голосом, но я по ее побелевшим костяшкам видел, чего ей это стоит.
— Ты не помнишь, как мы прятались в старой западной библиотеке? — спросила она однажды, обхватив горячую кружку обеими руками.
Я напряг память Койота. Как уже говорил, слияние с его сознанием завершилось, но некоторые фрагменты приходилось буквально вытягивать из памяти.
Сначала была пустота. А затем воспоминания обрушились на меня яркой вспышкой. Пыльные, уходящие под самый потолок дубовые стеллажи. Запах старой бумаги и кожаных переплетов. Высокие стрельчатые окна, за которыми монотонно шумел осенний дождь. Маленькая девочка с растрепанными темными волосами сидит на ковре между шкафами, прижав колени к подбородку, и держит в руках огромную энциклопедию, которую ей тяжело даже поднять. А рядом настороженно замер мальчишка. Худой как щепка, злой на весь мир, с разбитой в кровь губой и ссадинами на костяшках. Он прислушивается, не слышно ли в коридоре шагов Сергея или его дружков.