Диван стоял у стены, напротив окна, и это было лучшее место в квартире. Дэн поставил кружку на подоконник и сел. Потом вспомнил, что кое-что забыл, и снова встал. Нащупал проигрыватель, который стоял у соседней стены, и включил музыку.
Дэн убавил громкость до самой нужной, чтобы не мешать соседям. Время было уже позднее. Далее он сел на диван, Бочка запрыгнула следом, потом потопталась у него на животе и улеглась.
Он положил ей руку на спину. И вот так, в темноте, в которой он жил всю сознательную жизнь и которая его давно перестала беспокоить, Дэн сидел и слушал музыку.
Стал вспоминать прошлое.
Зрение у него уходило медленно.
Не так, как многие думают. Люди обычно представляют себе, что человек просыпается однажды утром — и всё, темнота. С Дэном так не было. Да и вообще так бывает нечасто. Сначала он носил очки, до сих пор помнил, как они давили на переносицу и как под ними всё время потели виски. Потом зрение стало резко ухудшаться. Начались поездки в областную больницу, а потом и в Москву. Выписывали какие-то капли, уколы, процедуры, после которых он три дня видел хуже, а врачи говорили, что так и должно быть. Один раз его оперировали, и после этого на полгода правда стало лучше.
А потом мир начал закрываться по краям.
Вот это Дэн помнил отчётливее всего. Не темноту, а именно то, как её становилось больше. Как будто кто-то каждый месяц немного сдвигал шторы. К двенадцати годам осталось пятно посередине, мутное и размытое, как будто смотришь через стакан с водой. Он им ещё пользовался по максимуму, мог отличить окно от стены, тёмное от светлого, человека от дерева.
К тринадцати не осталось и этого.
Врач тогда сказал, что надо радоваться: зрение уходило постепенно, и мозг успел привыкнуть. Тем, у кого всё обрывается разом, гораздо хуже. Почему? Этого маленькому слепому мальчику никто не рассказал. А сейчас, лёжа на диване с кошкой на животе, он думал, что врач, в общем-то, был прав, наверное.
Главное, чему он был очень рад: Дэн успел увидеть мать.
Это, как ни крути, было главное, что он запомнил из тех лет. Люди, которые не видели никогда, не понимают, о чём речь: им бесполезно объяснять, что такое лицо, потому что не с чем сравнить.
Часто вспоминал её. Тёмные волосы, которые она всё время закалывала. Морщинка между бровей, появлявшаяся, когда она расстраивалась. Руки, которые у неё были сухие и шершавые, потому что она работала на холоде.
И лицо. Конкретное лицо, целиком, а не по кусочкам. Так что Дэн просто доставал это лицо почаще в памяти, как мы смотрим на фотографии, вспоминая близких или какой-то важный момент в жизни.
Они с ней очень много разговаривали в детстве, а потом она умерла, и его рассказы слушать стало некому.
Мальчишке было тогда четырнадцать. Про сам тот год Дэн вспоминать не любил и сейчас тоже не стал. Отца у него не было вообще — нет, конечно, какой-то был, но знакомы они не были. Родственников, которые бы взяли его себе, тоже не нашлось. Так он оказался в интернате.
Место было, честно говоря, не самое плохое. Их там кормили, учили, и воспитатели в целом были хорошими людьми, но чувствовал он себя всё равно паршиво.
Его спасала музыка. Плеер Дэну достался на второй год от Витька, который получил новый и отдал старый. Музыка для него была как дверь. Ты надеваешь наушники и уходишь от реальности в свой мир.
Слушал он всё подряд, что удавалось достать. Ему скидывали музыку одноклассники, воспитатели, какая-то волонтёрка, приезжавшая по субботам. Он не выбирал и не привередничал, включал и слушал от начала до конца, даже если не нравилось. Чаще всего, впрочем, нравилось.
Он мог слушать целыми днями и слушал. Шесть часов, восемь — неважно. В выходные — с утра и до отбоя, с перерывами на поесть. Другие пацаны играли в карты и дрались из-за ерунды.
И вот тут начиналось самое интересное. При помощи музыки он видел мир. Не в смысле как-то мистически, нет. Просто мозг создавал образы. Играет песня — и у Дэна в голове к ней появляется клип.
Он не знал, как выглядят настоящие клипы, и это, пожалуй, было к лучшему. Поэтому у него получалось своё. Если песня была злая и быстрая, то там обязательно был вечер, мокрый асфальт, фары и люди, бегущие куда-то без объяснений. Если медленная — то комната, окно и дождь, потому что дождь он представлял лучше всего.
Он придумывал артистов.
Вот этот, с низким голосом, был здоровый, за сорок, с бородой и в кожаной куртке. А вот у этой голос был такой, что она получалась маленькая, худая, с короткими волосами и в чём-то сером.
Иногда он потом спрашивал у кого-нибудь, как они выглядят на самом деле. Попадал он, прямо скажем, часто, и его это каждый раз очень сильно радовало.
И вот в этом мире он и прожил четыре года.
Выпустили его в восемнадцать.
Точнее, не выпустили, а выдали документы. Справку об инвалидности, характеристику, сумку с вещами и ключи от квартиры, в которой он не был четыре года.
Квартира осталась от матери. Это, как ему потом объяснили, была редкая удача: за сиротами жильё закрепляют, но бывает всякое, и у них на курсе двое остались вообще ни с чем и ждали чего-то от государства годами.
Он приехал туда с соцработницей, женщиной лет пятидесяти, которая всю дорогу говорила, какой он молодец. Дверь открылась, и в лицо ему пахнуло пылью и чем-то кислым. Он стоял на пороге несколько минут. Соцработница думала, что он растроган. Она даже погладила его по плечу и сказала: «Ну-ну, ничего».
А Дэн в этот момент пытался понять, где находится.
Четыре года он не был в этих комнатах. Он помнил планировку на тринадцатилетнего себя, который ещё видел пятном посередине. Теперь надо было узнавать всё заново, руками, и это было похоже на то, как если бы тебя поселили в чужой дом и сказали, что он твой.
Первую неделю он бился об углы, потом уже освоился и перестал.
Работу ему предложили почти сразу, и это, надо сказать, было не формальностью. У общества слепых в городе было своё предприятие, обычный цех, где такие, как он, собирали электроустановочные изделия. Розетки, выключатели, патроны, колодки. Всё то, что потом лежит в любом хозяйственном.
Платили там, по его меркам, прилично. Во всяком случае, точно больше, чем он мог рассчитывать где-либо ещё. Дэн сходил туда и даже отработал неполных два месяца.
Работа, если честно, была нетяжёлая. Сборка на ощупь — это ровно то, что слепой человек делает не хуже зрячего, а иногда и лучше, потому что ему не надо отвлекаться на то, чтобы смотреть по сторонам. Через неделю он уже делал норму, через три — перевыполнял. Мужик, который сидел рядом с ним, Сан Саныч, работал в этом цеху двадцать два года.
Двадцать два года — одна и та же операция!
Он был неплохой мужик, этот Сан Саныч. Рассказывал анекдоты, угощал конфетами, в обед всегда интересовался, как у Дэна дела. И вот в один из таких обедов он сказал фразу, после которой Дэн, в общем-то, и принял решение.
— Ты, Денис, не дёргайся, — сказал он, хлопая барабанщика по плечу. — Тут нормально… До пенсии дотянуть можно спокойно.
Сказано это было по-доброму, и он правда хотел как лучше.
Дэну было восемнадцать, и он понял, что не хотел бы провести там всю свою жизнь.
Вечером он надевал наушники и возвращался в единственное место, где ему действительно было хорошо, и там ни одной розетки не было.
Заявление он написал в конце второго месяца. В отделе кадров на него посмотрели как на дурака. Там, впрочем, и не скрывали: женщина прямым текстом спросила, куда он денется и кто его такого возьмёт. Дэн ответил, что разберётся.
Ему хотелось, чтобы его работа хотя бы как-то была связана с музыкой. Необязательно играть. Он тогда на это даже не рассчитывал, был не настолько наивен. Хватило бы просто оказаться рядом. Носить провода, сидеть в углу и слушать, как кто-то репетирует. Блин, да что угодно! А вот как туда попасть — он понятия не имел, пока в один момент к нему не пришёл сосед.