— Они ненормальные! — утвердила мать.
— Мам, — сказал я, — возьми халат, мы же старались.
Дальше пошло ровно то, что я и предсказывал по дороге в школу.
Она сказала, что ей и в старом хорошо. Потом — что он ещё крепкий, просто застирался. Потом — что лучше бы мы купили себе что-нибудь, потому что мы растём, а ей уже не надо. Потом — что надо было отложить на лето. Потом — что она вообще не просила, и так далее. Это было очень предсказуемо.
Аня всё ещё держала халат на вытянутых руках и не опускала.
— Мам, — сказала она наконец. — Ну ты хоть примерь.
— Да зачем примерять… — тон женщины слегка изменился.
— Ну примерь! — продолжала настаивать сестра.
Мать замолчала. Постояла ещё немного, потом вытерла руки о фартук и взяла его очень осторожно, двумя руками. Первое, что сделала, так это потрогала ткань. Так, как трогают женщины: сжала между большим и указательным пальцем, потёрла, проверила на ощупь изнутри.
— Хороший какой… — тихо сказала она.
— Плотный! — Аня тут же засуетилась. — Там на бирке написано, что можно в машинке, тридцать градусов, и он не линяет.
— Где ты такой нашла? — спросила женщина.
— Где нашла, там такого больше нет! — с хитринкой в глазах сказала девочка.
Мать ушла в комнату, там сняла старый халат и надела новый. Потом вышла к нам.
Он сел на неё как положено. Она завязала пояс, одёрнула рукава, провела ладонями по бокам и вышла в прихожую, к зеркалу.
Мы с Аней остались на кухне. Сестра посмотрела на меня и беззвучно, одними губами, сказала:
«Видел⁈»
В ответ я, улыбаясь, кивнул. В прихожей было тихо секунд двадцать.
Потом она вернулась, и вот тут я понял, что мы попали.
Глаза у неё были на мокром месте, и она пыталась это замаскировать тем, что срочно начала переворачивать котлеты, которые переворачивать было ещё рано.
— Спасибо, — сказала она, не глядя на нас. — Спасибо, ребятки…
— Мам, ну ты чего, — Аня подошла и обняла её сзади.
— Да я ничего! — мать шмыгнула носом. — Я просто… я лук резала, у меня глаза вот…
— Ты лук полчаса назад резала, — сказал я.
— А он действует с задержкой! — ответила женщина, вытирая лицо рукавом нового халата.
Мы засмеялись все трое в унисон.
Я стоял у стола, смотрел на эту картину.
— Так, — сказала мать. — Садитесь давайте! Котлеты горят, а вы тут устроили.
— Они не горят, — сказал я.
— Горят! — повторила женщина.
Они не горели, но мы послушались и сели.
Ужинали мы долго, и мать так и не сняла халат, хотя сверху опять повязала фартук, чтобы не запачкать. Мы ели молча, но на лице каждого из нас была улыбка. Самая искренняя улыбка, которую я видел за две свои жизни. Не знаю, из-за этого или нет, но таких вкусных котлет я ещё никогда не ел. Наверное, именно вот так на вкус чувствуется то, когда что-то приготовили с любовью.
Глава 6
В гараж я пришёл первым, как и хотел. Включил лампочку, воткнул удлинитель и успел прогнать одну партию, пока подтягивались остальные. Мне в целом нравилось иногда поиграть абсолютно одному. Рэм приволок свой блокнот для текстов и пакет с овсяным печеньем. Вика пришла сразу же после него. Последним в гараж зашёл Дэн.
— Так, — сказал я, когда все расселись по своим местам и приготовили инструмент. — Начинаем не с игры сегодня. Сначала поговорим.
— Опять? — Рэм положил печенье.
— Снова! — сказал я. — Тема важная, поэтому пока отложите инструменты в сторону.
Небольшая пауза. Вика с Рэмом переглянулись и послушались.
— Значит, слушайте, — начал я. — Мы сейчас начинаем выступать, и у нас появились первые слушатели. Это одновременно и хорошо, и заставляет нас работать ещё больше. Мы должны их удивлять, чтобы они закрепились и дальше с нами, а это значит, что нам нужны новые песни.
— А, кажется, я понял! — пожал плечами Рэм. — Ты их уже написал и сейчас хочешь презентовать нам?
Вот оно.
Я, в общем, этого ответа и ждал. Но у меня была совершенно другая задача.
— А вот и не угадал, — сказал я. — Вы их напишете!
— В смысле? — не понял Рэм.
— В прямом, — я отложил гитару в сторону. — Я хочу, чтобы каждый из вас попробовал написать песню или хотя бы идею для неё.
Вика приоткрыла рот. Рэм задумчиво почесал затылок, и только Дэн вообще никак не изменился.
— Коль, ты чего? — наконец сказала скрипачка. — Я не умею писать песни.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
— Что? — растерялась она.
— Ты пробовала? — задал я ещё один вопрос.
— Ну… нет… — робко сказала рыженькая девушка.
— Тогда откуда ты знаешь, что не умеешь? — спросил я.
Она замолчала и задумалась. Тут надо пояснить, зачем мне это было нужно. Нет, дело было не в количестве песен, точнее, было, но отчасти. Песни я мог написать и сам, и быстрее, чем они втроём вместе взятые. Это как раз таки никогда не было для меня проблемой. Тут дело в другом. Я их пока не знал до конца, и мне хотелось понять, что я могу выжать из каждого из них. В моей прошлой жизни я часто сталкивался с тем, что порой лучшие песни писали люди, про которых ты бы никогда в жизни этого не подумал. Проверить это можно только одним способом, а именно — заставить попробовать.
— А если у нас не получится? — тихо спросила Вика.
— Значит, не получится, — сказал я. — Это не экзамен, где вас отчислят в случае, если вы не справитесь.
Я встал и прошёлся по гаражу.
— И делать мы это будем прямо сейчас! — сказал я.
— В смысле — сейчас⁈ — Рэм подскочил.
— Прямо сейчас, здесь, в этом гараже, — сказал я.
Они растерянно переглянулись. Первым отмер Рэм.
— Ну… — протянул он. — А чё… Давайте попробуем. Я вообще в целом готов.
— Хорошо, — кивнул я.
Дэн пожал плечами.
— Я не против, — сказал он.
Мы с рэпером посмотрели на Вику.
Она сидела, обхватив себя руками, и явно боролась сама с собой где-то внутри. Ей явно было одновременно интересно и в тот же момент страшно.
— А как вообще начинать? — наконец спросила она. — Вот я сейчас возьму скрипку, и что?
— Начни с того, что ты считаешь самым важным! — ответил я.
Дальше гараж превратился в сумасшедший дом. Думаю, любой, кто зашёл бы в тот момент в гараж, подумал бы, что это именно данное заведение. Всегда забавляло то, как выглядел творческий процесс со стороны. Я сел на свой усилитель, положил гитару на колени и стал наблюдать. Вот это, кстати, была отдельная задача — не мешать.
Самое сложное для человека, который умеет делать что-то лучше других, — не лезть. Руки чешутся постоянно. Видишь, как человек десять минут ковыряется там, где ты бы прошёл за полминуты, и хочется подойти и показать. А подходить нельзя, потому что в этот момент ты убиваешь не ошибку, а его собственный опыт. Вика ушла в самый дальний угол, куда даже свет от лампочки доходил с трудом.
Она даже скрипку с собой не взяла, и это меня немного удивило. Я думал, она начнёт с инструментальной части, но нет. Рыжая села на ящик, достала из сумки какую-то тетрадь с потрёпанными углами и уставилась в чистый лист. Просидела она так несколько минут, что-то прокручивая в голове, а потом начала писать слова. Я видел по движению руки, как она писала строчку, смотрела на неё, зачёркивала, писала ниже. Потом вырвала лист, смяла, бросила куда-то в угол и начала заново. Ещё через десять минут она наконец взяла скрипку. И вот тут стало интересно.
Она брала одну ноту, тянула её смычком, останавливалась и что-то отмечала там же в тетрадке. Потом брала ту же ноту, но чуть иначе. Девушка искала не мелодию — та уже была у неё в голове, в тот момент ей было важно именно звучание.
Рэм работал совершенно иначе. Он не сидел вообще. Просто ходил по гаражу туда-сюда. Пять шагов в одну сторону, упёрся, развернулся, пять шагов обратно. В руке блокнот, в зубах карандаш, капюшон натянут до бровей — видимо, так он вводил себя в некое состояние творческого транса или просто для картинки, хех. Губы его бесконечно шевелились, но слов разобрать у меня не получалось.